Ураган полностью

Она снова промывает его раны и со всей осторожностью перевязывает их. Закончив, Клэр говорит:

– Мне придется снова привязать вам руки к койке. Пожалуйста, не двигайтесь, а не то у вас опять разойдутся швы.

Затянув узлы, она достает из кармана халата две маленькие таблетки и подносит к его губам стакан воды:

– Глотайте. Вам нужен отдых.

Он послушно принимает лекарство. Ему хочется погрузиться в забытье.

На следующий день темноволосая медсестра не приходит, и потому он просыпается от солнечного света, такого яркого и чистого, что Итиро кажется, будто он вообще не спал. Клэр является рано. Она запирает за собой дверь, развязывает ему руки и ставит перед летчиком миску горячей жидкой каши.

– Почему вы так ко мне добры? – спрашивает Итиро.

– Я просто выполняю свой долг.

– Не только. Если бы не вы, Селвин давно бы уже перевел меня в лагерь для военнопленных.

– Покуда вы находитесь в стенах госпиталя, вы пациент. В какой стране вы появились на свет – дело десятое.

– Даже несмотря на то, что наши страны воюют?

Клэр, которая в данный момент возится с капельницей, замирает:

– Об этом мне можно не напоминать. Я была в Рангуне, когда к городу подступили япош… японские части.

– Британцы в этих краях тоже чужие. Захватчики. Просто вы опередили нас на несколько сотен лет.

Она кидает на него быстрый взгляд – слишком быстрый, чтобы Итиро успел прочитать, что кроется в ее глазах. Гнев? Печаль? А может, какие-то иные чувства?

– Да, вы правы, – голос Клэр звучит спокойно. – Я не собираюсь оправдываться за то, что случилось в прошлом, и утверждать, что былое определило настоящее.

– Может, в этом и заключается разница между нами?

– Между англичанами и японцами или между мной и вами?

– Сами ответьте на этот вопрос.

– Принципиальное отличие между мной и вами заключается в том, что вы мужчина, а я женщина. И это обстоятельство куда важнее, чем то, что мы родились в разных странах. Всякий раз, когда я встаю по утрам, мне приходится решать тысячи проблем, которые для вас либо несущественны, либо и вовсе не существуют. Мне надо подумать о тысяче самых разных вещей, прежде чем я открою рот. Мне надо регулярно себе напоминать, что мне можно, а что нельзя.

– При этом я не сомневаюсь, что у вас, как у подданной британской короны, есть и определенные преимущества. Весь мир принадлежит вам. Вы забавляетесь в нем, как вам заблагорассудится.

– «Я женщина – и потому у меня нет страны. Я женщина – и мне не нужна страна. Я женщина – и моя страна весь мир».

– Кто это сказал?

– Вирджиния Вулф, – со смехом отвечает Клэр. – Вам следует читать больше произведений, вышедших из-под женского пера.

Затем она спрашивает Итиро про его дневник. Ей интересно, почему часть записей на английском.

– Если бы старшие по званию прочли мой дневник, меня ждало бы суровое наказание. Я писал на английском, чтобы уберечь от беды себя и своего друга.

– А где вы так хорошо научились на нем говорить?

– В старших классах кроме латыни мы должны были учить еще два иностранных языка. У меня был выбор: немецкий, английский и французский. Я выбрал первые два. Французский я изучал самостоятельно, но владею им похуже.

Клэр кивает, явно впечатленная его словами.

– А мы в школах учим только английский. Ну и латынь иногда. Еще французский, если есть желание, но уроков мало, – некоторое время она молчит, а потом спрашивает: – У вас в японской армии все такие воспитанные?

– Не знаю. Многие из нас пошли на службу прямо из университета, и потому мы, как правило, образованны. – Он думает о друзьях, пламя жизни которых угаснет в войне, так и не успев толком разгореться в полную силу.

– Я вас представляла совсем другим.

– Это потому, что я говорю на вашем языке?

– Нет, просто вы так глубокомысленно рассуждаете…

– Смерть превращает солдат в философов.

– Скажите, все люди Востока фаталисты?

Слово «фаталист» для него в новинку, но он догадывается о его значении, поскольку знает его на немецком. Оно звучит очень похоже – fatalistisch. Однако на всякий случай он просит объяснить его смысл, и Клэр отвечает, что это означает «быть рабом судьбы».

– Мы все рабы своей судьбы, вне зависимости от того, принимаем это или нет.

– Я не такая, – парирует Клэр, и застывает, поскольку слышит за дверью голоса. Когда они стихают в отдалении, девушка облегченно вздыхает. – Какое у вас последнее воспоминание о доме?

Он закрывает глаза, обращая мысленный взгляд в прошлое.

– Весеннее утро. Я проснулся от пения птиц. Мы позавтракали всей семьей, отец, мать, младший брат и я. Потом я отправился на прогулку по лесу. Я шел по тропинке, забирающей вверх, в гору. Один.

– А помните ваш отъезд? Как прощались?

– Я вам рассказываю о том, что мне нравится вспоминать. Это был последний день старой, прежней жизни. Новая началась в университете. А потом еще одна – в армии. А что вы помните о доме?

– Холодное дождливое утро. Мокрые птицы, которые, нахохлившись, сидели на деревьях. Молочный чай с матерью и сестрами. Грязь по краям свадебного наряда – в тот день я вышла замуж. Почему-то мне запомнилось именно это.