Ураган полностью

Англичанка хотела, чтобы я забрал фляжку себе. Только потом я понял, что ей хочется избавиться от чувства вины, которое она испытывала из-за того, что отправила моего отца на верную смерть.

На следующий день мать взвесила фляжку. Двести грамм чистого серебра. Больше, чем мой отец заработал бы за год.

Всю ночь я пролежал без сна, прижимая фляжку к себе. Я очень боялся, что мать ее продаст. Наутро я проснулся очень рано, и пока мать спала, я поднялся на один из холмов, на вершине которого стоял заброшенный храм Кали, и спрятал в нем фляжку за расшатанным кирпичом.

Когда мать проснулась и обнаружила, что фляжка пропала, то сперва решила, что ее украли, но стоило ей кинуть взгляд на мое лицо, как она тут же поняла, что на самом деле случилось. Она крепко меня поколотила, но я ей так и не сказал, где спрятал фляжку.

Сердце матери в который раз за несколько дней оказалось разбито.

Несмотря на то что я лишился отца, меня не покидало ощущение, что он по-прежнему рядом со мной. Всякий раз, когда я отправлялся в храм и принимался разглядывать фляжку, мне чудилось, что именно она неким образом связывает нас. Я часами сидел во мраке храма и говорил с отцом. Когда я открывал фляжку и прислонял ухо к горлышку, я слышал, как отец что-то шепчет мне в ответ.

Лишь Аллах знает, сколько времени я провел, вертя ту фляжку в руках и водя пальцами по гравировке, которая ее украшала.

Джамир ищет глазами, чем бы нарисовать узор. Обнаружив уголек, он принимается уверенно чертить. Наконец рисунок готов.

– Что это?

– Много лет я раз за разом бездумно перерисовывал его. Отец мечтал, что я окончу школу, получу образование, таким образом, мне удастся избежать удела рыбака. Но с его гибелью умерла и мечта. Я остался единственным мужчиной в доме. Кроме меня, детей у матери не было, помощи ждать неоткуда. Пришлось забросить школу. Мы не могли себе ее позволить. А я в тот момент только начал учить алфавит.

Но тут по деревне пошли слухи, что новый заминдар взял под свое покровительство одаренную девочку Ракхи Джаладас и стал учить ее чтению и письму. Это было в те времена, когда грамотных в нашей деревне можно было по пальцам пересчитать.

Как-то раз через несколько лет после смерти отца я подошел к ней в надежде, что она откроет мне значение этих букв. Мы были знакомы, но особо не общались, потому что она была индуисткой, а я мусульманином. Я показал ей фляжку и рассказал свою историю. А она – свою. Как ее свела судьба с японским военным, которого она нашла в полубессознательном состоянии возле горящих обломков его самолета.

Оказывается, в тот день мы оба видели этот самолет. Я – вскоре после того, как мы с отцом попрощались с рыжеволосой англичанкой. Но меня самолет напугал, а Ракхи бросилась вслед за ним. Самолет раскидывал листовки на бенгальском, призывавшие нас встать на сторону японцев и сражаться с англичанами. Когда Ракхи нашла пилота, она оттащила его как можно дальше от огня. Она сказала, что он пытался всучить ей пояс, видимо, в знак признательности за свое спасение. А может, он хотел, чтоб она сберегла для него пояс – в этом у Ракхи уверенности не было. Она смочила пояс в ведре с водой, которую несла, и выжала его в рот японцу. Когда под вой сирен приехали англичане, она убежала, случайно прихватив пояс с собой. Все эти годы она гадала о том, как сложилась судьба военного. Так получилось, что у меня имелись ответы на ее вопросы. Фляжка и пояс были частью той истории, которую волею судьбы нам оказалось суждено разделить.

Ракхи считала, что буквы на фляжке имеют какое-то отношение к имени женщины, но, естественно, это была лишь ничем не подтвержденная догадка. Понимаешь, Ракхи едва знала английский алфавит. Да и вообще мы не имели ни малейшего представления о том, как иностранцы украшают принадлежащие им вещи.

Мы стали друзьями, причем очень близкими, но потом отдалились друг от друга. Спустя годы мы снова встретились и поженились. Она взяла себе новое имя. В качестве свадебного подарка я поднес ей серебряную фляжку, которая связала наши судьбы.

– А что насчет лодки твоего отца?

– Поскольку мать лишилась фляжки, которую собиралась продать, ей ничего не осталось, кроме как расстаться с лодкой. Ее купил другой рыбак, дела которого шли в гору. Ему приглянулись глаза, которые нарисовал японский военный, и странные письмена. Именно из-за этих глаз, которые меня пугали, я был только рад, что мать продала лодку. Письмена, которые японец написал на ней, мне тоже не нравились. Мне казалось, что они скрывают в себе целый мир. Лодка изменила облик и, словно живая, оставила нас, будто ей приделали крылья, а не пририсовали глаза. Теперь она принадлежала иному миру – царству духов.

Потом я осознал, что мои страхи не ограничились лодкой. Они распространились на весь залив. После того самого дня, когда на мою долю выпало сидеть у носа нашей лодки со всезнающими глазами, держа на коленях голову отца и глядя, как его кровь сочится на песок и морскую пену, я стал бояться моря.

– И при этом ты ловишь рыбу по всему заливу. Как так?