Пожарная машина приехала с Комбината, но тут же развернулась — кончилась вода. Бабы бестолково метались с ведрами, боясь подойти к огню. В толпе Таисия встретила Нютку. От нее узнала, что на Комбинате был взрыв, в город вызвали войска.
Люди всё сбегались, «Победа» Гакова едва не врезалась в толпу. Лицо директора со следами копоти, в отсветах пожара — точно он выбрался из преисподней — было искажено огромным напряжением.
Срывая голос, Арсений хрипло закричал сквозь гомон толпы, покрывая звон лопающихся окон. Сила окрика вдруг направила мечущихся людей, и вот уже пожарный рукав прикрутили к уличной колонке, из окон подавали ведра, выстроилась цепь. Передавали воду, мешки с песком.
Время уплотнялось, преобразовывалось в иное качество, имя которому не находилось, но назначение было понятно — вещество это склеивало в одно целое разрозненные человеческие существа.
Тут был весь город. Вертелись под ногами, скулили перепуганные собаки. Цель важного общего дела в одну минуту подняла людей над обыденными интересами, мелкими заботами, склоками, побеждая на время животную природу и соединяя души в единой победе со-бытия.
Тася работала вместе со всеми, передавая полные ведра, утирая глаза от едкого дыма. Она видела краем глаза, что у колонки воду качал Воронцов, мокрый, с обнаженными руками.
Когда над обгоревшей частью здания клубами поднялся белый дым, движение рук и тел замедлилось. Стало ясно, что огонь залили и здание выстояло. Пожарная машина залила остатки возгораний и снова уехала за пополнением воды. Толпа наконец остановилась и выдохнула:
— Спасли!..
Директор обходил дышащее паром здание с инженерами, указывал на окна. Вот когда понятно стало, почему именно Гаков волною времени был вынесен над прочими. Пример этот наглядно показал, почему побеждает общее дело, а не соперничество пусть ярких, но отдельных индивидуумов. Гаков сомневался, но все же делал то, что должен был делать тот самый советский человек, в праве называться которым он себе отказывал.
Лозовой выставлял вокруг милицейское оцепление. Стихия общего дела, огнем которой три сотни людей были охвачены еще минуту назад, потухла, толпа распалась на отдельные группы. Тихо переговариваясь, начали расходиться по домам. Небо над морем окрасилось золотистым светом — поднималось солнце. Кто-то крикнул в шутку: «Дом культуры горит!» В толпе молодых рабочих раздался смех. Но в следующую минуту Таисия увидела, что над зданием дворца культуры и в самом деле поднимается дым.
Зрелище было величественным и страшным, как будто огонь имел разум и волю, доказывая бессмысленность человеческой борьбы. Люди ринулись к портику под белыми колоннами, но по ним ударил жар, с крыши начали отлетать раскаленные заклепки и куски железа.
Толпа отшатнулась. Какой-то рабочий скомкал кепку, прижался к ней лицом и зарыдал в голос, как над покойником. Рыдания послышались со всех сторон. Люди, а с ними Таисия, ужаснулись мысли, что город теперь не спасти. Казалось, что пламенем охвачено не только здание, но каждая жизнь по отдельности, и все они вместе. Люди вдруг увидели себя сиротами на пепелище, бездомными скитальцами.
Тася рыдала вместе с толпой. Никто уже не слушал Гакова, который, поднявшись на каком-то возвышении, уже не кричал, сипел без голоса. По лицу Арсения текли слезы — он тоже понимал, что не залить ведрами высокую крышу, не дотянется пожарный рукав. И оставалось только смотреть, как огонь уничтожает постройку, внутри которой скоро запылает бархат кресел, буфет с дорогим оборудованием, сейф с выручкой в кабинете директора, хрустальная люстра и лепные портреты Пушкина, Гоголя, Чехова. И вместе с народным имуществом сгорит мечта о светлой, справедливой общей жизни, ради которой они вытерпели столько лишений, голодали, мерзли, отказывались от единоличного счастья.
— Червие земное, окаянное, осклизлое! Собаки, грехом в мир рожденные! Молитесь сыну и Богородице!..
Таисия обернулась на грозный окрик и увидала, как со стороны прачечной, раздвигая толпу, идет Квашня. Нагая, старуха шла босиком по головешкам и битому стеклу, подняв над головой черную икону, часть крышки сундука.
Ужас отразился на лицах — седая голая женщина с дряблыми складками кожи, отвислыми грудями и ягодицами, с венозными шишками на толстых ногах шагала размеренно и твердо, сотрясая землю.
— Бог наш Троица, гнев его во спасение! Земли целование! Слезами умовение! На торжище, на каторгу… Покаяние!.. Дождя просите!..
Таисия увидела, что там и тут люди опускаются на колени. Зинаида приближалась. Жутко звучал голос, красные всполохи падали на икону, где архангел и сатана с выскобленными лицами держали весы, и на одной чаше сидел, хвост подняв, рогатый бес. От ужаса перед этой картиной, трепеща всей душой, Тася пошатнулась, упала на четвереньки.
— Поклонитесь Богу нашему, червие содомское! Поклонитесь Царю небесному! Раны его отверсты… Целуй! Землю целуй, блудница!
Тася оперлась руками, приникла к земле лицом, и в этот момент общего крика и плача она вдруг погрузилась в тишину.
