Всходило солнце. Внутри, под толщей почвы, кристаллических пород, залежей металлов, планета пульсировала беззвучной музыкой. И ту же музыку женщина услышала внутри себя и безошибочно поняла, что в ее теле совершается вечное таинство, нежное движение атомов, из которых должна составиться новая человеческая жизнь.
Воронцов смотрел на икону в руках старухи. Он видел две фигуры, одну в черном, другую в красном одеянии. Вместо лиц — белые пятна. Крик юродивой проникал в его голову, катился по венам, как будто огонь разгорался внутри грудной клетки и в паху.
— Дождя просите! Поклонись Царю небесному! Целуй землю, червие содомское, — хрипло кричала старуха.
В небе над городом сгущалась туча.
Гаков видел, как обнаженная старуха с иконой обходит горящее здание Дома культуры. Эта картина навечно врезалась в его сознание. Люди падали на колени, всхлипывали, никому не пришло в голову остановить обезумевшую женщину. Выкрикивая бессвязные слова, прачка ринулась к запертым дверям, толкнула плечом, и створка тут же поддалась. Люди молча ждали. Через несколько минут старуха появилась в окне верхнего этажа.
— В огонь идет!
— Господи, помилуй!..
Огонь над крышей вспыхнул сильнее.
Ветер прошел над головами и словно бросил в толпу пригоршню зерен. Алексей почувствовал, как крупная капля ударила по щеке. Дождь? Дождь!
Еще полминуты, и хлынул с неба потоком. Люди начали разбегаться, толкаясь, налетая друг на друга, не разбирая дороги. Накрыв головы одной телогрейкой, три женщины спешили спрятаться под крышу. Скинув ботинки, босиком шлепали по лужам молодые парни, студенты техникума. Многие бежали к дверям Дворца культуры. Откуда-то слышался смех.
Воронцов стоял посреди площади и смотрел, как дождь заливает дым над горящей крышей. Орфей, блуждающий средь сумрачных теней, он вдруг осознал, что присутствует при сотворении чуда, и от этого неожиданно остро ощутил себя живым, спасенным. Он вымок до нитки, но не чувствовал холода.
Над морем показался край солнца.
С той минуты, как брат-мертвец заглянул в душу Эльзе, явь сделалась обманной, а жизнь истинная переместилась в сновидение.
Это во сне черные собаки надрывались лаем, чужаки в милицейской форме обыскивали дом. Вот на столе — ключи, документы, молитвенник матери. Для чего-то здесь же офицерские ботинки Осе. Вещи из шкафа и сундука вытряхнуты на пол. Кружевной воротничок, в котором девочка встречала Первомай, затоптан грязными сапогами. За окном льет дождь. Сумерки, безвременье.
Ей чудится, что на весь мир упала мгла, время застыло, события стали обрывочны и непонятны. Так бывает только в сновидении. Окаменев от стыда, Эльзе в одной нижней сорочке сидит на стуле в незнакомой комнате — для чего, каким образом она попала сюда?
Женщина с грубым голосом и перекошенным набок лицом ощупывает швы ее одежды. Посторонние люди входят и выходят, хлопая дверью. Никто из них ей не знаком.
Допрос — тягучий, монотонный, будто засыпаешь и просыпаешься опять во сне. По-русски, по-эстонски ей задавали одни и те же вопросы — где находится бункер? Сколько бандитов в лесу? Какое оружие? Кто руководит отрядом?
Эльзе молчала. Иногда поднимала тяжелую голову и смотрела на чужаков глазами мертвого Осе. Тягостный сон!
Проснувшись, она вдруг оказывалась в лесу, на берегу ручья. Светило солнце, вода играла веселыми искрами. Ее окружали Эйнар, Вайдо, Вальтер и другие партизаны. Эльзе плела рубашки из кладбищенской крапивы. Знала, что, набросив рубашки, братья обратятся в диких лебедей и смогут улететь в дальние страны. Эту сказку девочка читала в школе.
Осе сидел с ней рядом и показывал, как лучше затягивать петли.
— Вяжи быстрее, Эльзе! Если ты не успеешь закончить работу в срок, чужаки найдут нас и убьют.
В тот же миг живая реальность обращалась в жуть сновидения. Ее брали за волосы, обливали водой.
