Из растрепанной книжки про былую роскошь французских королей, утомленных фазанами и фонтанами, Лёнечка узнал озорное слово «фаворит» и мысленно примерил, нацепил, как алмазную брошь. Лежа на койке, раскидывал руки и ноги в порочной истоме, воображая себя то правителем, чья жизнь протекает среди бесконечных пиров и возлияний, то балованным любимцем короля, прикомандированным к обширному хозяйству Фонтенбло, — ему нравилось, как это слово непристойно раздувало рот.
Вторую неделю Лёнька Май обитал в каморке на теплом чердаке больнички, где хранилась ломаная мебель и картины в некогда золотых, а нынче сплошь черных рамах. Картины эти, вывезенные с погорелых дач Елисеевых и прочих старорежимных купцов, на чердаке покрылись пылью и птичьим пометом, и теперь уж разглядеть, что там нарисовано, было совсем невозможно. Однако Циммерман берег их, не пускал на дрова. Говорил, как руки дойдут, отчистит, починит, повесит на стены. Мол, никто не знает, какие тут могут скрываться сокровища.
От безделья Лёнечка поковырял рамы, но не нашел ни сокровищ, ни тайников, только даром испачкал новые фланелевые кальсоны.
Из охраняемой палаты, где днем и ночью дохали туберкулезники, Циммерман самолично перевел Маевского под крышу, в каморку бывшего истопника. По заявке от госпиталя Лёня числился на кухонных работах для поправки здоровья и в самом деле поправлялся на куриной лапше, сладких кашах и мясной поджарке, которую готовили к ужину главному врачу. При хорошем питании и гигиене кожа Лёнечки стала гладкой, черный волос крепко завился кудрями, с алых губ не сходила наглая ухмылочка.
Спал Лёнечка на древней, но крепкой походной койке, изголовье которой украшали букеты и вензель N с короной. Доктор, разглядывая искусную резьбу, почти уверил Лёнечку, что прежде кантовался на том же матрасе царь Николай, убитый в восемнадцатом году. Правда, в другой раз Циммерман обмолвился, что это сам Наполеон бросил кровать, драпая с русской земли, и Лёня понял, что его тут держат за фраера.
Циммерман за словом в карман не лез, был мастер заплетать слова — не пропал бы в лагерном бараке. Авторитет его, впрочем, держался не на ботанье лихом, а на бесстрашии, столь редком в среде интеллигенции, особенно еврейской. Циммерман же, начальствуя над многонаселенной, в три корпуса, больницей, позволял себе такие вещи, от которых смирного обывателя пришибало страхом. Взять того же Лёнечку, которому главврач устроил каникулы без должных оснований.
Маевский спускался со своего чердака к утренней и вечерней поверке. После завтрака что-то работал, или шатался по госпиталю, или спал, возвращаясь в кухню к обеду. Ему разрешалось питаться в столовой для персонала, где он садился за стол у окна и ел неспешно, прочувствованно, с пониманием скоротечности человеческих радостей. После шел на двор, посиживал на ящиках, болтая с поварихами, насвистывая мелодии Таисы Саввы. Иногда помогал натаскать воды, разрубить свиную голову.
А то, бывало, и весь день полеживал на коечке, рассматривал картинки в книжке, мечтая в будущем, на воле, отведать жареного фазана — что за зверь? — в окружении веселых помпадур с беленькими грудями. Сюда же, на чердак, повадились приходить к нему женщины. Липли как мухи на клейкую ленту.
Но самым сладостным подарком больничной жизни, которую обеспечил ему Циммерман, был не сон, не еда, не утоление мужской потребности. Покровительство доктора впервые за долгое время возвращало Лёнечке ощущение свободы, пусть и относительной, но все же драгоценной.
И здесь, на больничке, натыканы цирики, не скрыться от поверок, шмона, приказов и окриков. Но разве не счастье пожить на покое, без правилок и нервотрепки, без оглядки на бригадиров и нарядчиков, на титулованных воров и смотрящих?
Давая передышку другим, сам Циммерман роздыху не знал и целыми днями крутился как каторжный. С утра осмотры, потом операции, после обеда прием больных, выписка рецептов. Сам изучал плевки и кровяную юшку под старинным цейсовским микроскопом, сам пробовал больничный суп, проверял сангигиену в кухне и отхожих местах. Однако за всеми делами находил минутку подняться к Лёнечке на чердак, пролистнуть бульварный роман, объяснить непонятные места. И сам готов был послушать о лагерном житье-бытье. Смеялся над фокусами жигана, который не хуже артиста Чарли Чаплина изображал кентов-товарищей.
От доктора впервые услыхал Лёнечка про Уран. Узнал, что руду, которую долбил он ледяным кайлом, назвали в честь древнего бога, символа неба. Женой Урана была Земля, рожавшая ему детей — титанов и богов, гигантских циклопов и многоруких исполинов. Свое потомство, ужасное видом, Уран возненавидел и начал убивать, прятать обратно в утробу Земли. В отместку за это Кронос, младший из сыновей, оскопил Урана бронзовым серпом.
