Лёнечка не раз, еще в бытность малолетним шнырем, слыхал разные байки о непримиримой схватке «честняг» и «сук». Великая война, железным плугом вспахавшая русскую землю, развалила надвое и воровское братство. «Черные» остались в положении вечного «отрицалова» по отношению к власти, «красные» пошли воевать и сотрудничать. Им предлагалось «искупить кровью» вину перед Родиной, и тот, кто согласился на эту «замануху», для «честных воров» навечно стал предателем.
Однако воры красной масти укрепились настолько, что созвали свое толковище, на котором был провозглашен Второй воровской закон, свод новых правил, приспособленных к жизни в советском лагере и предполагавших ряд компромиссов в отношениях с администрацией и внутри сообщества.
Молодому Лёнечке «сучий» закон представлялся вполне разумным. «Красным» ворам в законе и блатным теперь разрешалось идти на легкие должности при кухне, каптерке, быть нарядчиками и даже бригадирами. Места эти позволяли жить по-воровски вольготно, не вступая в противостояние с начальством колонии.
На «красных» зонах, управляемых «суками» и в основном подчиненных Главпромстрою, воры без нужды не обижали работяг. Основной контингент давал план, а от плана зависело благополучие всей лагерной системы, от хозяина до последнего шакала. И при «суках» фраера подчинялись ворам, точно так же, как и на «черной» зоне, выполняли их справедливые требования. Но грабить без разбора тюремное население и «опускать» без конкретной вины, как делали «честняги», теперь не позволялось. При этом, как и Первый, Второй воровской закон требовал строгого исполнения. За отход от правил общежития каждый блатной мог получить заточку в печень или «бетонные боты».
Слышал Лёнечка и о том, что, если сходились в одной зоне «честные воры» и «суки», одни других должны были подмять и уничтожить.
Голый Царь, по словам бродяги Лукова, Второго закона не признавал. Амнистия его не волновала: двадцать пять лет по рецидиву, на зону прописался как в свой дом. С лагерным начальством он контактов не имел, но пока никак не проявлял своих намерений и в общении с местными положенцами. Обживался в «джунглях» — блатном бараке, присматривался.
Луков много наболтал про новые дела, об одном промолчал: что «черный» Царь-Голод занял его, Лёньки Маевского, законную коечку. И потому, зайдя в хату с гостинцами, оказался Лёня в таком положении, которого не пожелаешь и кровному врагу.
Весь будто вырубленный из глыбы жизненного опыта, широкий в груди, как бочка, с грубым, иссеченным шрамами лицом, Голод показался хмур и неприветлив. Он сидел на верхних нарах и обтирался мокрым полотенцем. Торс его был оголен, и застарелые наколки на плечах и грудях, тоже исчерченных шрамами, повествовали о злоключениях хозяина, будто клейма на древней иконе. На нижней полке под Голодом спал, укрывшись телогрейкой, другой незнакомый урка — понятно, тот самый Циклоп, подручный вора.
Эх, предупредил бы сука-блатной, что Голый Царь будет сидеть на его законном месте, успел бы Лёнечка придумать, как выйти из конфуза. Но сейчас, перед десятками обращенных к нему лиц, жиган не мог не заявить свои права на матрас и два метра сосновой вагонки. В такой ситуации дать слабину — всё одно что девке в казарме жопу заголить. Опустят терпилу свои же кореша, и тут уж билет в один конец — рви зубами вены или вешайся в помывочной. Не столько разумом понимал это Лёнечка, сколько инстинктом, чувством воровского самосохранения. Поэтому и попер на рожон, хотя тряслись поджилки, а по затылку и спине разливался холодный пот.
— Здравствуй, добрый человек. Освобождай мое место, хозяин с больнички пришел.
— Твое место? — спокойно изумился Голод, глядя сверху вниз. — А ты еще кто?
Циклоп откинул телогрейку, приподнялся на нижних нарах. Его бритая голова сидела на плечах так, будто была отрублена и приставлена уже без шеи. Лицо с пустой, заросшей красным мясом глазницей лишь общими очертаниями напоминало человеческое.
— Я жиган Лёнька Май, — сорвался фистулой Лёнечка, хоть и надеялся, что голос прозвучит весомо.
В бараке стояла мертвая тишина, даже глухой узбек перестал бубнить вечернюю молитву.
— Да ну? — Голод брезгливо цыкнул зубом. — Какой ты жиган… Так, шушера заблатнённая.
— Опомнись, дядя, — сгорая от страха, напирал Лёнечка. — Я на этой зоне второй годик чалюсь. А вот ты по какой тут вылупился?
Голый Царь и в самом деле вылупил глаза на Лёнечку. Циклоп начал было подниматься с места, и плавность его движений нагоняла гипнотическую жуть.
— Эй, Лёнечка! — вдруг раздался добродушный сиплый голос Порфирия. — Шуруй сюды. Камча, освободи Маю коечку.
И снова Лёнька Май поблагодарил свой фарт, всегдашнее везение. Не выручи его Порфирий, пришлось бы солоно жигану. Даже не хотелось представлять, как могли расправиться с ним Голод и его пристяжной, загубившие на своем веку немало человечьих душ.
Камча, приблатненный мужик на побегушках у Порфирия, нехотя спрыгнул с верхних нар, сдернул узел, набитый барахлом, служивший ему подушкой. Через минуту он уже сгонял с удобного места студента-фраера в очках.
