Всё это рассказывал доктор, весело разглядывая Лёнечку, ощупывая и выстукивая грудь, разминая пальцами спину. Но дальше разговоров, усмешек, взглядов Циммерман себе не позволял, сохранял дистанцию положения. Вроде как отеческой заботой окружает молодого вора, наставляет на будущий путь исправления.
В первые дни такой жизни Лёнька Май не мог нарадоваться воровскому фарту. Сладко ел, крепко спал, чувствуя, как в теле оживает прежняя удаль. Походя слюбился с рыжей, толстой поварихой, бывшей вокзальной буфетчицей, отбывшей срок за недостачу. Сманил на грех и молоденькую большеглазую выпускницу-медсестру, которая от глупости своей верила всем его россказням и обещаниям. Втихаря таскал то одну, то другую к себе на чердак, тешился бабьими стонами на тесной коечке, в блаженном мареве весенней солнечной пыли.
Правда, ко второй неделе женщины прознали друг о друге; пошли упреки, слезы, свары. Лёнечка начал томиться, вдруг ощутив, что вся его нынешняя свобода не длиннее поводка у шелудивой собачонки. Поднялась муть в душе — лихие мысли, бесовский шепот. Можно шкаф разбить, выкрасть спирт, пузырьки с марафетом — как раз на днях за пропажу морфия уволили санитарку. А после взять да вылить из лампы керосин. Быстро ли сгорит больничка со всеми ее обитателями?
А еще пихал под локоть бес: к доктору зайти в лабораторию, пока тот сидит над микроскопом, да разрубить голову топором. То-то удивится, как отплатил «сынок» за все его благодеяния.
Отвлекло движение жизни — по стране пошла такая болтанка, что даже стены затряслись. Помер Сталин; на похоронах, по слухам, передавили чуть не сто тысяч человек. К удивлению народа, на другой же день были оправданы врачи-убийцы и арестованы их обвинители. Вскрылись злоупотребления в системе тюрем и наказаний, высокое начальство вдруг озаботилось пытками, побоями и прочим жестоким обращением с подследственными и заключенными.
Страна «Зэкландия» с ее обширными лагерями и подкомандировками загудела, как встревоженный улей. Тут каждый на себе почувствовал «угрожающее положение», объявленное после смерти верховного пахана. И в госпиталь проникал этот гул, порожденный страхом неизвестности и томительными надеждами.
Двадцать восьмого марта все газеты перепечатали Постановление Президиума ЦК «Об амнистии». Бродяжный народ благодарность за скорое вызволение приписал Ворошилову и Буденному, военным командирам, не чуждым пониманию души лихого человека.
Циммерман сам принес Лёнечке газету, дал прочесть, крупным пальцем проводя по строчкам. Разъяснил, что амнистия полагается мужчинам старше пятидесяти пяти лет и женщинам старше пятидесяти, беременным и матерям малолетних детей, а также всем заключенным, чей срок не превышает пяти лет — ровно столько отмерил советский суд молодому рецидивисту Леониду Маевскому.
В таких обстоятельствах жигану надо было скорее возвращаться в барак и подавать бумаги на освобождение. Уходя, доктор оставил ему газету.
В тот же день, вроде как помогая санитарам, прошелся Лёнечка по палатам, высмотрел знакомого бродягу, своеручника поддельных накладных Григория Лукова по кличке Горе Луковое. Бродяга стоял в мелком положении, был неприятен крысиной повадкой. Но Маевскому, словно фаворитке, на время покинувшей блатной двор, требовалось вызнать о новых модах и политических союзах, вошедших в обиход за время его отлучки.
Разжившись через Лёнечку куском вареной говядины и полбуханкой хлеба, Луков поделился звоном, будто начальника лагеря генерала Корецкого переводят куда-то на сибирские заводы, а вместо него на зону прибудет новый хозяин, политработник из Москвы.
Но главная новость заключалась в том, что недели две назад в лагерь доставили особую партию контингента. Среди прибывших то ли по недосмотру, то ли по умыслу верховных смотрящих за всеми зонами Советского Союза оказался положенец из «отрицаловки», идейный вор, который вроде как не признал авторитет Порфирия Ивановича и начал собирать под свою мерку не примкнувших шатунов — бродяг, жиганов и даже работяг, не имеющих тюремной масти.
Прибыл с ним и верный помощник, по-лагерному «пристяжной» или «торпеда» — старый могучий урка по кличке Циклоп, кривой на левый глаз. Будто бы глаз ему вынули ложкой за мелкое нарушение воровского закона где-то в страшных воркутинских лагерях назад тому лет двадцать, и с тех пор он слыл безжалостным исполнителем законных приговоров.
Лёнечка знал, что и Порфирий, и Костя-Капитан, второй смотрящий по зоне, формально считаются по воровской иерархии «отошедшими», «суками». Костя был из «рокоссовцев», фронтовик, отчаянный и бесстрашный, но с принципами — не любил зря проливать человеческую кровь. А новый положенец, по слухам, был предан «черной масти» и кровью подписывал клятву об истреблении «сук». Погоняло его было на слуху — Голый Царь или просто Голод. При каких обстоятельствах вор-положенец получил кликуху, Луков не знал.
