Порфирий Иванович принял Лёню ласково, будто родного. Расспросил про больничку, про доктора, принял гостинцы — шерстяные носки, подаренные поварихой, пакет чая, кое-какую снедь, папиросы, бутылек медицинского спирта. Смотрящий снова мучился зубами, щека была подвязана теплым шарфом, и говорил он тихим, бесцветным голосом, но черный глаз резал человека, будто кидают в нутро рыболовный крючок и выдирают всю душу вместе с кишками.
Страх отпустил, но пришло осознание, что спокойно спать придется Лёнечке не скоро. Фарт воровской завел его меж двумя смертными врагами, и первая же ошибка, неверно сказанное слово может стать для жигана приговором без всякой амнистии. Беседуя с Порфирием и приближенной свитой, краем глаза угадывая, слушает ли Царь-Голод, Маевский вдруг поймал себя на мысли, больше подходящей для доктора Циммермана, чем для неученого воренка. Но образ пришел и захватил воображение.
Ведь Зона, думал Лёнечка, она, считай, монастырь. Только служат тут не Богу, а черту. Знал Маевский еще с блокады, что в любом человеке, даже святом и верующем, бес сидит зародышем, а при выгодных условиях согревается, вылупляется. И жизнь лагерная для бесов вроде птицефермы с инкубатором, про которую рассказывал посаженный за растрату агроном.
Живут обыватели, стремятся в коммунизм, строят рай на земле. А бесы сидят на нарах и смеются. Тысячи их, сотни тысяч, а может, и миллионы. Что же будет с этой амнистией, думал Лёнечка, неужто правда откроют по всей стране лагеря и выпустят арестантов в божий мир? То-то дел наворотят!
Думал так и чувствовал, что и в его сердце шевелится крупный, откормленный бес, которому не терпится погулять на свободе.
А «черные воры», страшные обликом Циклоп да Голод, может, и не так страшны, раз примирились с положением среди «сук» и хлебают с ними одну баланду. И думать о них нечего, и сказки Лукова не стоит к сердцу принимать. К тому же и срок скоро выйдет Лёньке-Маю, может, еще недельку осталось потерпеть.
Будет амнистия, и пойдет Лёнечка в шикарный ресторан в большом столичном городе. Закажет отбивную или антрекот, полторта с кремовыми розами — однажды видел такой в витрине кондитерской, возьмет хорошего вина. И женщину себе он выберет с лебединой шеей, в богатой меховой горжетке. И уведет ее с собой.
А что будет после, Лёнечка не загадывал, справедливо думая, что жизнь сама распорядится за него, как не раз уже случалось.
Как мощный подземный взрыв, встряхнула страну смерть вождя, испытывая прочность того цемента, который скреплял миллионы советских людей. Обозначилась линия партии: преемником Сталина не может быть один человек, но станет коллективное руководство страны — итог тридцатилетнего кадрового отбора. Гаков понимал: власть делят в своем кругу те, кто годами занимал места за обеденным столом на «ближней даче».
Гаков знал этот круг, слышал от Авраамия о полуночных ужинах Сталина с обильными возлияниями и странноватыми шутками. Запомнил историю, как Берия подложил на стул Ворошилову помидор, испачкав маршалу белые штаны — генералиссимус смеялся громче всех.
Может, именно поэтому идея «коллективного правления» представлялась Гакову временным решением. Нет, стране был нужен не ареопаг, но единственный лидер, хоть в некоторой мере сопоставимый с огромной фигурой умершего правителя. Или же, напротив, столь отличный от Сталина, что сама возможность сравнения покажется неуместной.
На чрезвычайном пленуме 5 марта главой правительства был назначен Георгий Маленков, человек нерешительный и поддающийся влиянию — явно компромиссная фигура. Ответственность за ключевые сферы государственной жизни распределили между собой заместители — Молотов, Каганович, Булганин и Берия, ставший во главе МВД и органов госбезопасности, вновь слитых в единое ведомство.
Берия — к нему стекалась вся информация разведки и контрразведки. Он восстанавливал социалистическую законность после расстрела предателя Ежова — тогда из тюрем освободили тысячи невиновных людей. Однако и создание трудовых лагерей вокруг больших советских строек тоже считалось заслугой Лаврентия Павловича. Ему приписывали инициативу послевоенных процессов — дела армейских генералов, партийного руководства Ленинграда, «врачей-вредителей». Он отвечал за нагнетание мрачной атмосферы недоверия и доносительства в последние месяцы жизни вождя.
Опытный политик и стратег, Берия еще с войны имел контроль над авиационной и угольной промышленностью, занимался транспортом, а теперь всецело управлял и важнейшим ядерным проектом. Лаврентия уважали, его боялись до потери речи, до инфарктов.
Однако вполне заместить Сталина нарком не сможет — Берия не имел обаяния, не вызывал любви. А без народной любви и поддержки даже дельные инициативы Лаврентия последних месяцев — амнистия, пересмотр особо важных политических дел, должностная перетряска в руководстве союзных республик, усиление роли Совмина и ослабление ЦК — вызывали лишь недобрые пересуды.
