Арсений Яковлевич любил такие застолья. Себя показать, других посмотреть, посоветоваться с вышестоящими товарищами, узнать новости. Сердцем почувствовать биение великого общего дела. И архитектор, и два эстонца, направленные от ЦК республики, оказались мировыми мужиками. Шутили, поднимали тосты, хвалили красоту уютного, будто курортного городка, выросшего на морском берегу за каких-то пять-шесть лет. Гаков делился планами — скоро будет сдан кинотеатр, откроется спорткомплекс. Разрастутся в парке экзотические деревья и кусты, выписанные из рижского дендрария.
А как только установится погода, начнутся тренировки команд и состязания на футбольном поле. К маю обновят сиденья на трибунах. Третий по номеру продовольственный магазин, прозванный в народе «Тройкой», уже сейчас снабжается не хуже столичных торговых точек. Еще два гастронома откроются в городе к Новому году.
Об этом докладывал Гаков за столом эстонскому партийному начальству. Видел одобрение на лицах, радовался дружеской атмосфере. Гости отпускали шутки, делали дамам комплименты. Один Воронцов, сидя на углу стола, молча ел борщ, глядя в тарелку. Спустя полчаса инженер встал, попрощался, сославшись на срочное дело.
Гаков улучил минуту, задержал Воронцова у двери.
— Комиссия довольна, премируем ваш коллектив. Молодцы ленинградские девчонки — какими узорами украсили клуб! Вы же сами из Ленинграда?
— Да, там окончил институт.
— А родом откуда?
Воронцов отвел глаза.
— Я воспитывался в детском доме.
Гаков предложил папиросу. Воронцов отказался — некурящий.
— Дело несладкое, я сам рос без матери. А что в годы войны? Эвакуировались?
— Да.
— Мобилизоваться не успели?
Гаков смотрел в лицо Воронцова. Редкий человек не любит говорить о себе, а этот бубнит под нос, глаза отводит. Не открывает, прячет сердце. Будто груз у него на душе. От обиды, от недоверия к людям? Или есть что скрывать молодому инженеру? Надо будет запросить его анкету. Конечно, при устройстве на Комбинат каждый сотрудник проходит проверку, но от ошибок и халатности не застраховано ни одно ведомство.
Вспомнился ночной разговор с Идой, Гаков прикусил губу.
Сейчас только пришло в голову — у Воронцова бледное, красивое, но вроде как не русское лицо. Так сразу не поймешь, но чувствуется в нем какая-то чужеродность. Эти сухие скулы, глубокие впадины глаз. Еврей? Нет, уж скорей что-то немецкое. Что ж, мало ли у нас обрусевших немцев, еще со времен Петра… Да и в русском человеке столько кровей намешано, всех прадедов не разберешь.
— Почему никогда не заходите к нам, Алексей Федорович? Мы на выходных всегда с гостями. Женщины пироги пекут, мужчины в шашки, в шахматы. И молодежь. Танцуем, слушаем пластинки. На лыжах ходим. Летом на велосипедах. Весело. Дружно. Ведь приглашали вас не раз.
Инженер замялся.
— Последнее время я был болен.
— Теперь-то поправились? — Гаков всё не отпускал инженера, томил у дверей. — Вот что, на Первомай, после демонстрации, мы собираем пикник у речки. Весь инженерный состав. Уж приходите, пожалуйста.
— Да, постараюсь.
— А я подумаю насчет вашей заявки. Поговорю с начальником лагеря.
В этот момент равнодушное лицо будто ожило. Воронцов вскинул глаза, озаренные радостным недоверием. Подбитый журавль, детский дом… Арсений Яковлевич вдруг догадался безошибочным чутьем.
— У вас кто-то близкий в нашем ИТЛ?
Инженер тут же спрятал глаза, дернул щекой, проговорил сухо и резко:
— Что ж вы думаете, я стал бы просить?
Нина Бутко, секретарша, за столом расхохоталась чьей-то шутке.
— Боже мой, как вы меня насмешили! Ха-ха-ха! Умру, сейчас умру!
Весь вечер Гаков старался не смотреть в ту сторону, где мелькала желтая в горошек юбка, но всякий раз чувствовал ее приближение по жару тела, по запаху жасминовых духов. Вот ходит он, хозяин Комбината, заглядывает в души, разбирает чужие тайны. А ведь и сам имеет постыдную тайну, от которой сердце рвется журавлиной жалобной тоской.
— Зря вы ершитесь, Алексей Федорович. Обидеть вас не имею намерения. Хочу понять и помочь.
Инженер помолчал, изучая половицы. И в очередной раз удивил директора вопросом.
— Вы не задумывались, почему полы в казенных учреждениях должны быть непременно такими… буро-красного цвета?
— Такую краску закупили. Видно, самая дешевая, или проще достать.
— Да, наверное.
Гаков думал сейчас о другом. Он видел под стулом пятку лаковой туфельки, чуть сбившийся шов чулка, облегающего ножку Нины.
— Значит, договорились, на майские праздники вы с нами.
Воронцов, прощаясь, протянул руку.
— Спасибо. Постараюсь быть.
Месяц май, пронизанный ветрами, распахнул двери в лето, пьяным небом одурманил буйную головушку, поманил лихой свободой. Вечерком, после поверки, Лёнечка, Камча и еще пара бродяг разлеглись у барака в солнечном мареве, на молодой травке, между волей и зоной.
