У заместителя декана факультета Паригория Евстафьевича Суетина, человека решительного и категоричного, почему-то сложилось не самое благожелательное впечатление о нашем дружном коллективе: «В группе-60 собрались прохиндеи, а староста у них жуликоватый». С чего он взял? Или общежитский невинный беспорядок стал ему камнем преткновения? Но мы не обижались на Паригория, торжественно повторяя к месту и не совсем его крылатую фразу. Конечно, к несомненным заслугам старосты, Вади Остроумова из Нижнего Тагила, глаза которого всегда светились лукавством, относилось ведение им журнала посещаемости занятий, где всё было в ажуре, хотя явка хромала на обе ноги. Декан смотрел на безобидные студенческие проделки осуждающими глазами, а тут ещё подпольные рукописные издания подозрительного содержания…
Суетин был человеком популярным не только на факультете, где он завоевал неоспоримый авторитет, но и во всём институте. Выпускник физтеха, он защищал кандидатскую диссертацию, занявшись испытаниями центрифуг (ЦФ) в знаменитой Лаборатории № 2 измерительных приборов АН СССР (ЛИПАН), родоначальнице советских ядерных исследований, руководимой Курчатовым. В 1956-м ЛИПАН был преобразован в нынешний Институт атомной энергии имени Курчатова. Первые образцы ЦФ, новейших средств по разделению урана, в СССР, на базе Сухумского физико-технического института, разрабатывали десятки отловленных советской разведкой немецких учёных, возглавляемых Штеенбеком и Циппе, но их трёхметровые изделия оставались мёртвыми конструкциями. Дело пошло на лад лишь тогда, когда разработчики особого КБ Кировского завода (Ленинград, отдел Н. М. Синёва) спроектировали аппарат с коротким жёстким ротором, а Виктор Сергеев, из того же КБ, в 1953-м установил в него трубку Пито, исполняющую функцию вакуумного насоса. Ему же пришла идея опоры центрифужного стержня на иглу. Затем советские инженеры разработали концепцию создания каскада машин и, по признанию Штеенбека,
Убедившись в дальнейшей нецелесообразности сотрудничества с немецкими специалистами, советское руководство проявило добрую волю и после ареста Берии выпустило их на родину. Воспользовавшись благоприятным моментом, бывший военнопленный Циппе выкрал чертёжную документацию ленинградских разработчиков и в 1957-м запатентовал русский «ядерный волчок» в тринадцати европейских странах. Патент Циппе сегодня лежит в основе центробежной технологии англо-голландско-германской корпорации URENCO, но благо, что десятки конструкторских ноу-хау перебежчику были неизвестны, поскольку они на тот момент ещё не были разработаны.
Украденный патент СССР не опротестовал, чтобы не выдать существование центрифужного производства в Верх-Нейвинске, о котором Запад тридцать лет оставался в неведении.
Итак, Паригорий Суетин прибыл в ЛИПАН и поступил в распоряжение Е. М. Каменева, где велась разработка центробежной модели. В коридоре Паригорий наткнулся на валявшуюся без присмотра конструкцию неизвестного происхождения и, разобрав её, изучил изделие. Это было детище немецкого эмигранта, профессора Фрица Ланге, который ещё в 1941-м в Украинской Академии наук создал лабораторный прототип центрифуги.
Каменев из конструкции Ланге взял самое ценное, оттолкнувшись от неё по принципу «сделать все наоборот». Он поставил её «на попа», укоротил ротор, придал ему жёсткость и использовал блестящие находки Штеенбека, применив вместо подшипников Ланге гибкую иглу с магнитной подвеской. До кондиции каменевскую модель доводил аспирант из Свердловска, который настолько решительно взялся за исследования, что на пару с Борисом Чистовым за три года подверг разрушению пятьдесят дорогостоящих изделий, выявляя их конструктивные недоработки. Им не успевали подносить новые машинки с устранёнными замечаниями, но тандем исследователей добился-таки сборки действующего каскада из четырёх десятков машин.
Ещё в марте 1943-го советская разведка доложила о строительстве диффузионного завода К-25 в Окридже, после чего Правительство СССР, следуя за США, переключило усилия науки на диффузионную технологию. Тема центрифуги была не закрыта, но отодвинута на второй план и возобновилась только в 1951-м. Успешно защитив диссертацию на груде сломанных конструкций, Суетин в 1956-м вернулся на родную кафедру. Позднее он станет деканом факультета, а с 1976-го – ректором УПИ, преобразованного в УГТУ-УПИ. А мы студентами и не полагали, что наш декан был приобщён к новейшим отечественным разработкам, и видели в нём обыкновенного столоначальника. Такова одна из историй, сложившихся на заре атомной отрасли, но вернёмся к нашим незадачливым литераторам-подпольщикам.
…Суровый заместитель декана вызвал на разговор Эдуарда Марченко, бывалого студента, исключённого с факультета пару лет назад за неуспеваемость. В руках Паригория Евстафьевича – знакомый до боли журнал.
