Но, надо отдать должное поселковым властям, они всё это быстренько пресекали (не в пример прошлым временам), своих участников драк и потасовок неизменно наказывали, провинившихся уродов тут же конвоировали к месту их проживания и там с рук на руки передавали соответствующим властным структурам поселения (местным охранникам). Ну, а те…
А те чаще всего просто спускали дело на тормозах, ибо не преступником считался теперь урод, поднявший руку на жителя посёлка (пусть даже малолетнего), а чем-то вроде героя местного. Так что, ежели уроды всё ещё продолжали время от времени наведывать близлежащие посёлки (чаще всего по торговым либо хозяйственным делам), то посельчане в бывшие резервации и носа казать не смели. И не потому только, что противно это им было и муторно, но и по той ещё причине, что, оказавшись по ту, внутреннюю от колючей проволоки, сторону, рисковали они очень. И не только здоровьем, жизнью своей серьёзно рисковали.
Разумеется, всё это никоем образом не помогало налаживанию, ежели не дружеских, то хотя бы просто добрососедских отношений между посёлками и поселениями, наоборот, ещё больше их разъединяло. А меня такое положение дел огорчало. И весьма даже…
Чего я только не предпринимала для исправления непростой сей ситуации! В каждой, считай, бывшей резервации по несколько раз побывала, проводя с её руководством долгие разъяснительные и нравоучительные беседы. И упрашивала, и грозила… и все меня прекрасно понимали и во всём со мной полностью соглашались…
И всё оставалось по-прежнему.
Но тот случай, с которым внепланово наведался ко мне Квентин более двух месяцев назад, был, как говорится, из ряда вон.
Урод из поселения № 1 (бывший Гнилой распадок) тайно ночью проник в близлежащий посёлок и, действуя ножом и топором, умертвил всю семью местного жителя, состоящую из мужа, жены, их десятилетнего сына и престарелой матери мужа. Именно ребёнок успел закричать, прежде чем топор надвое раскроил ему голову, и крик этот услышал кто-то из ближайших соседей. Короче, преступнику не удалось незаметно скрыться, как он, по всей видимости, первоначально рассчитывал, но, отчаянно отбиваясь от преследователей, урод успел ранить ножом (топор потерял при бегстве) ещё троих человек, прежде, чем его смогли повалить на землю и крепко скрутить.
В прежние времена урода за столь чудовищное преступление тоже не убили бы сразу после поимки, но связано это было с тем лишь, что столь лёгкой смерти преступник просто не заслуживал. Сначала предали бы его долгой мучительной пытке, во время которой постарались бы выявить всех его сообщников (и почти всегда выявляли, причём, не в малом даже количестве!), потом посадили бы на кол в самом центре собственной резервации. И лишь после всего этого, опасаясь, как бы урод преждевременно не загнулся от жуткой нестерпимой боли, кол этот обложили бы хворостом и подожгли со всех возможных сторон. Причём, хворост в костёр подбрасывался б понемногу, дабы не сразу пламя охватило измученную всеми предыдущими экзекуциями жертву, а постепенно пожирало её снизу, начиная с ног…
Но такое было возможно лишь в прежние (хоть и не столь ещё отдалённые) времена, о которых многие жители посёлков и сейчас ещё вспоминают с затаённой сладострастною ностальгией. В данном же конкретном случае, хорошенько попинав убийцу ногами и навесив ему определённое количество тумаков, урода просто передали жандармам, а те посадили его временно в одну из подземных камер центрального здания поселковой администрации.
По нашей (моей, то есть) договорённости с господами сенаторами урода, совершившего правонарушение (а равно, и преступление) на территории посёлка, следовало немедленно передавать для последующего наказания правоохранительным органом той резервации (пардон, поселения) жителем которой он и являлся. И в случае незначительных имущественных преступлений, тем более, правонарушений, поселковые власти всегда поступали именно таким образом, прекрасно при этом понимая, что чаще всего никакого наказания провинившемуся даже не предвидится, но просто закрывали на это глаза.
Но на столь вопиющее преступление, как умышленное и, тем более, ничем не мотивированное лишение жизни четырёх человек, «закрыть глаза» было никак невозможно. Посему тут же было извещено вышестоящее начальство в столице, а оттуда в спешном порядке на встречу со мной выехал Квентин.
Самое первое, что я испытала после того, как Квентин подробно и обстоятельно изложил мне все подробности инцидента (это Квентин так назвал произошедшее, не я!)… так вот, самое первое что я испытала – шок! И долго отказывалась поверить, хоть умом уже понимала: всё то, что сообщил мне только что Квентин, – правда и только правда, и ничего, кроме правды.
Потом пришёл гнев, и не гнев даже – ярость! Причём, не конкретно к убийце, а, скорее, ко всем моим соплеменникам, трусливость и жестокость которых так органично и плотно переплелись в их искажённом сознании, что не в моих силах вытравить оттуда сие чувства, тем более, не дав ничего взамен…
А что, и в самом деле, я могла дать им взамен?
