Удивительно, но чужак и теперь говорил вполне искренне, в этом не было ни малейшего даже сомнения. А ещё он произнёс путанную свою речь с таким непритворным воодушевлением, с такой страстностью, что я даже чуток растерялась, не зная, что и ответить на такое.
И потому просто промолчала, в то время, как чужак, сидящий напротив, продолжал пожирать меня взглядом, полным страсти и вожделения. И, одновременно, самой жгучей ненависти.
Влюбился он в меня, что ли? И как такое возможно: любить и ненавидеть разом?
И неужели я и в самом деле столь прекрасна, как это мне уже многие мужчины в последнее время втолковать пытаются? Не словами, правда, взглядами, скорее. Да и то, исподтишка, когда думают, что я на них не смотрю.
А я-то эти их жадные и вожделенные взгляды принимала всего лишь за естественное восхищение моим, как сказать, всемогуществом, в то время, как они, скорее всего, оценивали меня, вернее, мою внешность, именно с точки зрения женской привлекательности…
Меня, которая себя ранее презренной уродкой считала! Самой уродливой и самой непривлекательной даже среди уродов. И имела все основания именно так считать! И рыдала ночами в подушку, оттого, что соседний парень Ник никакого внимания на такую дурнушку не обращает. Не обращает именно, как на девушку, хоть по-приятельски неизменно хорошо ко мне относится…
Вернее, относился, ибо нет уже Ника в живых. И той его соседки, смешной и наивной девочки Витьки, её тоже уже не существует. Исчезла она, вся без остатка растворившись в теперешней Виктории рыжеволосой. В Деве-освободительнице, холодной, расчётливой и совершенно бесстрастной ко всем человеческим соблазнам.
– Ты, вообще, красивее всех женщин, которых я когда-либо встречал в своей жизни, – продолжал между тем чужак, всё более и более воодушевляясь. – Но этим же ты и опаснее всех их! Лучше бы ты была некрасивой, или пусть даже просто привлекательной. Тогда, возможно, Алан и не запал бы на тебя три года назад, не воспылал бы к тебе такой непреодолимой, болезненной даже страстью!
– Алан?! – встрепенулась я. – Он что, тоже был с вами?
– Был! – чужак вдруг громко и торжествующе захохотал, и только сейчас я заметила, что рот у него полон кровавой слюны или пены. – Именно, был! И тоже шёл убивать тебя, рыжеволосая дева! Как тебе такое?
– Что с ним произошло?! – закричала я, хватая чужака за отвороты рубашки и притягивая его почти к самому своему лицу (к шлему скафандра, ежели точнее). – Что со всеми остальными вашими стало?! Говори, ну!
– Они… их…
Чужак вдруг вздрогнул, вернее, содрогнулся всем телом, потом как-то мгновенно обмяк и отяжелел, а из уголка рта у него заструилась тонкая струйка крови. А когда я от неожиданности разжала руки, а карету в это самое время резко тряхнуло из-за какой-то дорожной неровности, чужак немедленно рухнул вниз, прямо мне под ноги.
Подхватив его за плечи и усадив обратно на сидение, я сразу же поняла, что мой собеседник мёртв. Впрочем, и скафандр тотчас же подтвердил это, потому как пальцы мои с индикаторами как раз в это время непроизвольно коснулись шеи чужака.
«Субъёкт мёртв, – послышалось у меня в голове. – Причина смерти: постороннее вещество, введённое субъекту внутренне пятьдесят восемь минут назад».
Ты можешь его оживить?
Эти слова так и не были мною произнесены, потому как скафандр меня успел опередить.
«Реанимация субъекта невозможно, – пояснил он, – по причине столь длительного воздействия постороннего вещества на нервную и кровеносную систему субъекта с постепенным их разрушением. К моменту летального исхода разрушение зашло слишком далеко».
– Понятно! – проговорила я вслух, хоть в этом не было никакой даже необходимости.
В это время карета резко дёрнулась и остановилась. А потом распахнулась дверка, и я увидела Корнея.
Впрочем, забираться внутрь Корней не стал. Просто стоял подле кареты и вопросительно на меня поглядывал.
– Умер, – сказала я, указывая рукой на труп чужака. – Причём, совершенно неожиданно. А я-то, дура, на два часа беседы ориентировалась, всё о каких-то мелочах дурацких выпытывая!
Корней ничего не ответил, а мне невольно подумалось, что и на этот раз Уигуин удалось обвести меня вокруг своего мохнатого пальца. И, главное, не к чему придраться. Ну, сказала она, что на два часа откровения пленнику должно хватить… так ведь каждый может ошибиться.
Вот только не ошибка это была, ибо лекарка никогда не ошибается. Особенно в таких вещах. Знала она, что не буду я форсировать допрос, рассчитывая именно на эти злосчастные два часа! И, тем более, не подозревая даже о том, что зелье это, не только приводит к абсолютной искренности, но также и убивает абсолютно…
– Мне возвращаться на козлы, Повелительница? – осведомился Корней, одновременно, почтительно и насмешливо.
– Зачем? – как можно более безразлично проговорила я. – Залезай внутрь.
– Внутрь, говорите?
