Но по-настоящему я начала их бояться лишь во время первого своего посещения посёлка. Вернее, сразу же после памятного сего посещения…
Страх мой перед жителями посёлка был постоянным и никуда по мере взросления не исчезал. Наоборот даже, с каждым годом он всё сильнее и сильнее становился.
Но, одновременно со страхом, росла и ненависть. Огромная, хоть и совершенно бессильная ненависть вечно голодной и совершенно бесправной уродки к сытому и, казалось, такому всесильному посёлку.
О, как же мне хотелось тогда, чтобы зловещее сие поселение просто исчезло однажды с лица земли! Чтобы сгинуло оно бесследно… и даже не просто сгинуло, а было с лица земли стёрто какими-либо сверхъестественными силами. Божьими или дьявольскими, не имело значения, но чтобы погибло оно в величайших муках, в крови, дыму и всепожирающем божественном (вариант – адском) пламени!
Дыма и пламени в посёлке было сейчас не так и много (горели, правда, или ещё только занимались пламенем несколько домов вдалеке), зато свидетельства жесточайших предсмертных мук его бывших обитателей виднелись повсеместно.
Всюду, в какую бы сторону я не пыталась взглянуть, я видела одни лишь мёртвые человеческие тела…
Но трупов уродов, в отличие от преобладающего их количества по ту сторону вала, тут, на центральной улице и подле её, почти не наблюдалось.
Зато валялись повсюду окровавленные и зверски изуродованные тела поселковых жителей.
Причём, не вооружённых, облачённых в доспехи зрелых мужчин (хоть изредка и их мёртвые тела встречались мне на пути), а немощных стариков, женщин и даже детей самых разных возрастов, начиная от подростков, и заканчивая почти грудными младенцами.
Хорошо видно было, как жестоко и безжалостно их всех убивали, как потом долго и изощренно глумились над мёртвыми, бездыханными уже телами. А многих молодых женщин и даже девочек-подростков сначала зверски насиловали скопом, сорвав одежду, а уж потом только приканчивали…
И всё это вершили мои соплеменники, пусть даже и обманно опоенные дьявольским крысиным зельем.
– Твари! – невольно и почти беззвучно шептали мои дрожащие губы. – Вот же твари! Что же вы творите такое, сволочи?!
Отчаянный женский крик заставил меня вздрогнуть и обернуться.
В это время из расположенного неподалёку двухэтажного особняка с настежь распахнутой входной дверью выбежала рыдающая и почти полностью обнажённая девушка. Сразу же вслед за ней на крыльцо выскочили четверо донельзя возбуждённых уродов с окровавленными копьями наперевес, но один из них, чуть поторопившись, зацепился ногой за порог и растянулся прямо на крыльце, невольно преградив этим путь остальным.
Воспользовавшись их временным замешательством, девушка рванулась, было, к выходу… и тут только заметила меня, остановившуюся как раз напротив калитки.
Испуганно и как-то затравлено взвизгнув, девушка тотчас же метнулась в обратном направлении и…
И, разумеется, оказалась лицом к лицу со всеми своими преследователями, один из которых (тот самый, который и споткнулся чуть ранее на крыльце), грязно выругавшись, ударил несчастную тупым концом копья в живот, прямо под ложечку.
Охнув, девушка сложилась почти пополам… а потом, после ещё одного удара, на этот раз ногой в голову, просто свалилась наземь.
А все четверо насильников, окружив упавшую и грубо сорвав с неё жалкие остатки одежды, принялись, глумливо посмеиваясь, пинать свою беспомощную жертву ногами, угрожать ей копьями… а девушка и не плакала уже, а лишь, сжавшись в комочек, лепетала что-то жалобное и совершенно уже невнятное…
– Заткнись, сучка! – наваливаясь сверху на девушку, прорычал один из насильников. – И ноги раздвинь, тварь… а то лежишь, как бревно!
Его товарищи, отойдя чуть в сторону, издевательски загоготали… и этот их грубый гогот словно пробудил меня от какого-то странного оцепенения, внезапно охватившего всё моё существо.
«Это же мои соплеменники… мои соплеменники! – билось в моей голове одна и та же обжигающе горячая мысль. – Что же они творят… как же могут они поступать столь жестоко и бесчеловечно?!»
Перемахнув через невысокий забор, я схватила навалившегося на девушку урода за шиворот и с силой отшвырнула его в сторону. Но, кажется, силы своей немного не рассчитала (а может, и разозлилась излишне), ибо урод этот, перекувыркнувшись несколько раз через голову, врезался напоследок лбом в каменную стену здания. Довольно чувствительно врезался и лишь после этого тяжело обрушился наземь.
Впрочем, он тотчас же бодренько вскочил на ноги, и я невольно вспомнила, что проклятое крысиное зелье, кроме всего прочего, ещё и болевые ощущения заглушает напрочь.
– Дева с нами! – заорал урод с воодушевлением, невзирая на спущенные штаны и густо сочившуюся из раны на лбу кровь. – Да здравствует, рыжеволосая дева!
И, путаясь в штанах, ринулся в распахнутую дверь дома.
– Да здравствует дева-освободительница! – завопила вразнобой тройка оставшихся уродов, в восторге размахивая своими короткими (и явно крысиными) копьями. – Прими нашу общую жертву, о, небесная дева!
