Конечно, Ципко и его единомышленники, говоря о связи товарности и демократии, имеют в виду частно-капиталистическое товарное производство и буржуазную демократию. Но история капиталистического общества показывает, что не товарное производство, а соотношение классовых сил играет решающую роль в развитии демократии. Именно длительная политическая борьба трудящихся привела к значительным завоеваниям прав и свобод. Что касается марксистов, то они в своих представлениях о демократии прежде всего ориентируются на социальное равенство членов общества, законодательное обеспечение гарантий социальных и политических прав граждан. Недооценка же с их стороны политических свобод, свободы слова безусловно заслуживает критического разбора.
Как показали последующие события, личные позиции и пристрастия Ципко, по его собственным признаниям, не имели ничего общего ни с социализмом, ни с демократией. Его сердцу, умонастроениям ближе всего оказались позиции лидера белогвардейского движения, главнокомандующего Добровольческой армии А.И.Деникина. Как и полагается, все стало на свои места.
Ципко изображает учение о классах и классовости в подходах к общественным явлениям как источник губительных репрессий в политике. Однако известно, что не Маркс открыл классы и классовую борьбу, ее движущую роль в историческом процессе. Маркс указал на пролетариат как на класс, заинтересованный в социалистической революции. И никуда не уйти от того факта, что революционный взрыв в России произошел как следствие народного негодования против тяжкого угнетения народа со стороны самодержавия. Действительная история с неопровержимой наглядностью выявила определяющую роль классовой борьбы в развитии многих исторических процессов. Но при всем том, марксисты не отрицали огромного значения в истории религиозных и национальных движений, а также роли выдающихся личностей в судьбах тех или иных общественно-политических движений.
Октябрьская революция совершилась как социалистическая революция. Но в процессе гражданской войны в политические действия были втянуты огромные массы людей, в том числе мелкобуржуазные и деклассированные элементы. Именно из этой среды чаще всего всплывали лица, которые совершали многие поступки, не имеющие ничего общего с интересами революции, всякого рода несправедливости, жестокости, даже преступления, продиктованные вековой ненавистью к господам, личной местью, а то и корыстью, анархистскими настроениями, слепым невежеством и т.п. Происходило это и в рядах сторонников Советской власти и в белом движении, и вряд ли все подобные проявления можно объяснить «классовым принципом». Ципко указывает на сталинское положение об обострении классовой борьбы по мере нарастания успехов социализма, которое будто бы требовало применения жестоких репрессий против крестьян в мирное время. Разве интересы социализма диктовали высыпку целых народов? Разве интересы классовой борьбы требовали уничтожения соратников Ленина, командиров и комиссаров Красной Армии, работников Госбезопасности, Коминтерна, руководителей зарубежных компартий? Здесь скорее обнаруживается извращение классовых принципов в оценке событий и людей, в построении отношений с ними.
Или возьмем «применение» классового принципа в области науки и культуры. В 20-е и 30-е годы под запрет попали социальная психология, социология, а позже генетика и кибернетика. Было время, когда усилия Пролеткульта были направлены на изгнание предшествующей (дворянской, буржуазной) культуры. Третировали Пушкина, Толстого, классическую музыку, живопись и т.д. В более позднее время преследовалась музыка Шостаковича, Прокофьева, авангардистская живопись. И что — разве это классовый подход? В действительности это — невежество, которое наносило большой ущерб развитию науки, искусству, культуре вообще, и означало вульгаризацию классовых принципов. Потребовалось немало времени, чтобы осознать и исправить эти печальные заблуждения.
