На партийном собрании Академии, посвященном XX съезду, с докладом выступил секретарь ЦК КПСС Дмитрий Шепилов. Речь его произвела на аудиторию двоякое впечатление: Сталина он критиковал беспощадно, но при этом совершенно обходил вопрос об ответственности других членов руководства, что собранию не нравилось. Выступавшие в прениях говорили об этом взволнованно и резко, зал разражался бурными аплодисментами. Но настоящую бурю вызвали два последних выступления — профессора Кедрова и доцента Шарикова. Оба они были с нашей кафедры, но люди очень разные. Б.М.Кедров — крупный ученый-философ, будущий академик, сын известного соратника Ленина, расстрелянного по приказу Берии. Как и положено истинному философу, высказывался всегда взвешенно и оригинально. И.С.Шариков — рядовой доцент, инвалид войны, без правой руки, преждевременно поседевший. Мы знали, что в таком состоянии он самоотверженно ухаживает за больной женой, прикованной к постели. В суждениях бывал очень эмоционален и резок. В своем выступлении он говорил о назревании глубокого недовольства в народе политикой партии в деревне, рассказал о комбайнере, который готов взять винтовку и идти в лес. Кедров доказывал, что Сталин и его сподвижники отступили от Ленина, привели страну к тяжелому положению. Оба они требовали ответственности тех членов руководства партии, которые вместе со Сталиным осуществляли репрессии против невинных людей. Зал то затихал, то взрывался бешеными аплодисментами и криками, выражающими поддержку или несогласие. В аудитории воцарилась истерика. Шепилову вместе с секретарем парткома еле-еле удалось утихомирить страсти.
А через два дня по указанию сверху партком Академии стал осуждать Кедрова и Шарикова за антипартийные выступления. Кедрову объявили выговор, а Шарикова, проявившего упорство в отстаивании своих взглядов, исключили из партии и сняли с работы. Одно время его даже заключили в тюрьму, но скоро выпустили. Позже он был восстановлен в партии и продолжал работать в Академии.
Наши занятия на семинарах тоже стали обретать острый характер. Одно дело, если на семинаре по диалектике преподаватель будет ссылаться на книги профессора Розенталя, и совсем другое дело, если этот семинар ведет сам Розенталь, который не без основания признавался ведущим специалистом по проблемам диалектики. Именно на его семинарах у нас разгорались самые страстные споры. Я, как и мои товарищи, которые еще недавно вплотную соприкасались с жизненными реалиями, доказывали, что противоречия и при социализме играют движущую роль в развитии общества. Профессор же, признавая наличие противоречий при социализме, внушал нам, что мы слишком выпячиваем их в ущерб единству общества и т.п. Порой наши споры обретали непримиримый характер, в пылу полемики иногда забывалось, что перед тобой известный ученый, а не товарищ из семинарской группы. Один из таких споров кончился тем, что Розенталь сказал: «Я ставлю аспиранту Смирнову “отлично”, но не согласен с ним по существу». Никакой призыв к творческой активности не сыграл бы столь действенную роль, как это наглядное проявление уважительного отношения к самостоятельности мышления ученика.
Развитию творческой обстановки в Академии способствовало назначение на должность ректора профессора Константинова Федора Васильевича — известного философа, блестящего публициста и лектора. Константинову удалось провести через ЦК партии решение о переводе Академии на четырехлетний срок обучения аспирантов. Такое решение мотивировалось необходимостью подготовки «марксистов широкого профиля». Это означало, что речь шла о получении хороших знаний не только по своей специальности, но и по философии, и по политэкономии, а также по одному из иностранных языков. Три занятия в неделю в языковой группе из четырех-пяти человек в течение четырех лет давали возможность прилично овладеть языком. Были введены для всех кандидатские экзамены по политической экономии, обязательное конспектирование «Капитала» К.Маркса. Мне удалось тщательно законспектировать все три тома «Капитала», внимательно прочитать «Теории прибавочной стоимости». Для меня все это было особенно важно, поскольку моя кандидатская диссертация носила философско-экономический характер. Но об этом чуть позже.
