Может быть, мои собеседники хотели еще предварительно нейтрализовать мое возможное влияние. Но почему — сие мне было трудно объяснить. Не исключено, что мотивы у них были разные. Я знал, что Горбачев хотя и прислушивается к тому, что ему советуют, но сам не стесняется настаивать на своих позициях. Так что и по этой причине я отнесся к совету моих коллег не как к искреннему пожеланию добра, а как к какому-то «хитрому» шахматному ходу, имеющему не слишком открытую цель. Во всяком случае, я поблагодарил их, и на этом мы разошлись.
А вообще поведение этой пары меня несколько удивляло в тот период, да и не только меня. Люди совершенно разные, они на наших глазах стремительно превратились в неразлучных друзей. Почти все свободное время проводили вместе, как две влюбленные подружки. На обед вместе, на прогулку вместе, за шахматами вместе. Видно, Болдин очень нужен Яковлеву.
Болдина я знал еще со времени работы его дежурным секретарем у Ильичева. Был это улыбчивый доброжелательный парень, с медовой улыбкой на устах. После ухода Ильичева он окончил Академию общественных наук, работал в «Правде» редактором сельхозотдела. С 81 года вернулся в ЦК в качестве помощника секретаря ЦК, работал с Горбачевым. Казалось, так и останется доброжелательным парнем. Однако по мере своего возвышения и приближения к. Генеральному секретарю он становился замкнутым, мрачным и высокомерным. Особенно когда заведовал Общим отделом. Недоступность — характерное выражение его лица, когда он шествовал по коридорам власти. Видимо, сама должность заведующего Общим отделом ЦК КПСС и близость к истокам и секретам высшей власти делают людей мрачными. Что-то похожее я наблюдал в поведении и двух его предшественников — Черненко и Боголюбова. Мои впечатления усугубились, видимо, еще и тем, что многого я тогда не знал. До моего прихода Валерий Иванович вел у Горбачева идеологию. А теперь ему пришлось заниматься исключительно экономикой. Возможно, это ему не очень нравилось.
Материалы к XXVII съезду партии. Летом 1985 года начала разворачиваться работа по подготовке XXVII съезда партии. В Институт философии стали поступать просьбы давать предложения по новой редакции Программы партии. Этим у нас занимались работники Сектора исторического материализма, Отдела научного коммунизма. Я в их дела не вмешивался, они сносились с ЦК напрямую. Позже мне стали поступать через Болдина куски новой редакции Программы. Я был убежден, что партийное руководство не готово к принятию новой редакции Программы, а частичное «латание» старого текста ничего не даст. Я предложил отложить эту работу. Болдин передавал мне потом, что замечания и предложения даже испугали Горбачева, но, судя по всему, руководство не в силах отказаться от приятной роли созидателей нового программного документа. Жизнь все же показала, что возня со старой программой оказалась ненужной.
Понятия перестройки в том смысле, которое оно приобрело позднее, в материалах XXVII съезда еще не было. Хотя и до съезда это слово довольно широко гуляло по страницам литературных изданий. Встречалось оно и у Андропова, и у Черненко. Но именно в период подготовки материалов XXVII съезда стало складываться представление о необходимости перестройки в ее глубинном смысле.
Обстановка в группе господствовала деловая и товарищеская. Частое появление в Волынском-2 Горбачева не могло не вносить возбуждающего элемента. Каждый присутствующий мог поставить любой вопрос, критиковать любое положение доклада. В решающей степени эти взаимоотношения обеспечивались доброжелательным тоном Михаила Сергеевича, который он привносил во все свои отношения. Повседневной работой руководил Яковлев. И все же какая-то часть замыслов от меня, думаю, и от других была скрыта.
У каждого раздела были свои трудности, были они и у меня — в изложении вопросов социальной политики. Я чувствовал, что при характеристике проблем недостатки затрагивались такие, на которые указывалось не раз и раньше, а причины и носители их оставались все же в стороне. Когда еще раздел был в работе, я заболел гриппом и пробыл недели две дома. Без меня состоялось чтение материалов на даче Горбачева. Я недоумевал, но оказалось, что это потребовалось, чтобы удовлетворить любопытство Раисы Максимовны Горбачевой. Мне сообщили, что раздел социальной политики там подвергся критике. Не знаю деталей, но, когда я заметил Яковлеву, почему же он не защищал раздел, он с досадой ответил мне: «Да если бы мы одни обсуждали»... Вот тебе на! Не хватало нам еще в роли идеологов партии жен Генсеков! Ощущение чего-то неприятного появилось на сердце, но я постарался подавить его. Кстати, рассуждения, что жена Горбачева сыграла роковую роль в его падении, по-моему, несостоятельны. Виноват он сам, и только он, при любом ее поведении.
