Выбор для первого послесъездовского выступления выпал на Тольятти, на ВАЗ. Над речью мы просидели весь март и вылетели в Куйбышев (Самару) рано утром 7 апреля, а 8-го уже ходили по цехам ВАЗа. Из помощников Горбачева сопровождали Болдин и я. По многокилометровым внутризаводским коммуникационным проездам мы пробирались на микроавтобусах. Наш автомобильный поезд проходил мимо тысячных радостно приветствующих толп. Когда автобусы трогались, десятки и сотни людей продолжали бежать рядом. Машут руками, что-то выкрикивают, женщины посылают воздушные поцелуи, Михаил Сергеевич сидел у окна и руками, улыбкой приветствовал их. В одном месте я зазевался, но меня заметили вовремя, дверца одного из автобусов открылась на ходу, высунулась мощная рука, и я влетел внутрь на колени охранников.
А вечером во Дворце автомобилестроителей состоялось выступление Горбачева. Хотя брошюра с речью названа потом «Быстрее перестраиваться», она пока не выходила за рамки идеи ускорения социально-экономического развития. Перестройка упоминается лишь в частном смысле как перестройка центральных органов управления, технического контроля на предприятиях, не более. Но докладчик немало озадачил коллектив призывом стать законодателями автомобильной моды в мире. Сомнения были большие, Горбачев же, захваченный этой идеей, вышел с нею на аудиторию и заразил ею автомобилестроителей.
А в самом Куйбышеве было много встреч на улицах с жителями. Нас поражало неудержимое стремление Горбачева остановиться везде, где мало-мальски толпился народ. Но вскоре стало заметно повторение одного и того же: он спрашивал, поддерживают ли они политику партии, и не очень вслушивался в разноголосицу, но услышав возгласы «согласны!», сворачивал беседу и двигался дальше, к новой толпе. Меня смущали некоторая буффонадность и ничтожная практическая польза таких «встреч», но, тут же возникало и оправдание: может быть, так и надо. Пусть народ видит, что руководство интересуется его мнением.
Мне показалось сильным выступление Горбачева перед областным партактивом. Помимо хозяйственных задач, он остановился на нуждах народа, рабочих, интеллигенции, деревенских жителей. Завел речь о торговле, о картошке, подобной гороху, которой торгуют в городе. Неужели, живя на Волге, в картофельных местах, вы не смогли заготовить приличной картошки? Я-то знаю, товарищи, что вы неплохо живете. И зарплата у вас приличная, и с жильем устроены, и ваши дети учатся, и с продуктами не бедствуете. Но знаю об этом не только я, знает это и народ. Неужели уже одно это не обязывает вас ответственнейшим образом относиться к нуждам народа?! Я уже не говорю, что это ваш нравственный и политический долг.
Надо было видеть, какими напряженными стали лица у присутствующих, надо было слышать, какая мертвая тишина повисла в зале. По существу-то они все это знали, но вот в таком тоне, так откровенно с ними никто и никогда не разговаривал. Свежим ветром повеяло на головы этих людей, очень занятых и очень ответственных перед государством, иногда все же забывающих о долге перед народом. Я радовался тому, что Генеральный может так говорить с партийным активом.
Оба раза, когда мы летели в Куйбышев и обратно, Горбачев приглашал нас к себе в салон, где за чашкой чая, которым угощала Раиса Максимовна, велись беседы на разные темы: о впечатлениях от поездки — они были в целом положительными, — о том, что пора переводить общие директивы XXVII съезда партии на конкретный деловой язык практических действий, о необходимости поиска творчески мыслящих людей. Мне потом передали, что он остался доволен более близким знакомством со мной. Я вернулся из этой поездки успокоенный после тяжелых впечатлений от работы над докладом съезду. Я был уверен в своих позициях, своей роли в качестве помощника. У меня — своя линия и свои задачи. Но это лишь казалось.
