После возвращения из Куйбышева Горбачев пригласил помощников для беседы о предстоящих делах, в частности, он попросил каждого из нас предложить темы возможных пленумов Центрального Комитета партии. В этой связи я подготовил и передал ему записку на 15 страницах, содержащую конкретные предложения по реализации идей и решений XXVII съезда. Они касались широкого спектра организационно-политической и идеологической деятельности: от практики внедрения передовых методов труда в массовое производство и Советы трудовых коллективов до методов подготовки партийных кадров и характера проведения наших совещаний и заседаний, от углубленного научного изучения путей становления новой формации до освещения позиций и деятельности таких людей, как Троцкий, Бухарин, Сталин, Хрущев и др. Все эти вопросы так или иначе поднимались в прессе, стучались в дверь и требовали своего решения. Тем более странной была реакция Михаила Сергеевича на эту записку. В присутствии кого-то из помощников он сказал: вот Лукич предлагает по существу провести еще один съезд по выполнению решений XXVII съезда. Да, записка говорила о необходимости конкретных практических дел, черновых повседневных мер для проведения в жизнь линии XXVII съезда. Но именно эти предложения не вдохновляли Генерального секретаря. Не любил он конкретику, да и не владел ею.
На одном из совещаний помощников завязался разговор о новой пьесе Михаила Шатрова «Диктатура совести», поставленной в театре «Ленинского комсомола». Отзывы — самые противоположные, от восторженных до резко критических. Некоторые считали, что спектакль представляет судилище над социализмом, где верх берут, по воле его создателей, антисоциалистические аргументы над слабой защитой. Распространились слухи, что Московский горком партии собирается снять из репертуара.
Действительно, спектакль инсценирует суд над социализмом с участием судьи, обвинения, защиты. Необычность происходящего на сцене, острота суждений, предельная откровенность — все вызывает бурную реакцию зала. Она, конечно, неоднозначна, зал делится на глазах — одни «за», другие «против». Тут бы нужны яркие и веские социалистические аргументы. Но увы, защита на сцене слабенькая, хотя позже набирает силу и выстраивает целую цепочку убедительных аргументов в пользу социалистической идеи. Мне думается, что не надо снимать спектакль: надо воспитывать социалистическую убежденность в процессе противоборства. А слабые места нужно доработать.
Горбачев поинтересовался, кто из нас видел спектакль. Я коротко рассказал суть его, о слабых и сильных сторонах, о реакции зала. Надо, чтобы печать помогла правильно истолковать идейное содержание спектакля. Михаил Сергеевич облегченно вздохнул и сказал: «Ну, вот, а мне говорят, что надо-де прикрыть»... Спектакль остался, а на очередь встали другие острые проблемы.
Меня уже давно беспокоил вопрос о приеме интеллигенции в партию. Происходило неуклонное сокращение числа коммунистов в редакциях центральных газет, журналов, издательств. С переходом на должность помощника Генсека и под впечатлениями, собранными в академических институтах, с согласия Горбачева я вновь принялся за изучение этого вопроса. Большую помощь оказал мне Леон Оников, который также интересовался этими делами.
Картина оказалась куда более тревожная, нежели я ее представлял. В шести газетах ЦК КПСС среди журналистов коммунистов насчитывалось менее трех процентов, в Гостелерадио — пяти. В десяти молодежных журналах из 164 творческих работников коммунистов моложе тридцати лет было всего шесть человек, в журналах «Смена», «Студенческий меридиан» — ни одного. Примерно такое же положение было в вузах и научных институтах общественных наук, среди учителей, в издательствах. Происходило это оттого, что ЦК партии сознательно ограничил прием интеллигенции в партию. На протяжении почти 20 лет действовала жесткая установка: принимать в партию семьдесят процентов рабочих и колхозников, тридцать процентов — служащих. Соответствующие цифры-задания доводились до обкомов и райкомов партии. В соответствии с ними первичные организации получили разнарядку на определенное количество анкет для желающих поступить в партию. Для Института философии — две-три анкеты в год. После того, как я побывал у первого секретаря райкома партии, в партбюро поступил из райкома такой звонок: примите в течение трех дней одного научного сотрудника. Это должна быть женщина, не старше 28 лет. Очевидно, что статистические отчеты о приеме не в полной мере отражали живые человеческие стремления, а разнарядки сверху были лишь средством проведения «линии».
