В результате сотни и тысячи заявлений о приеме в партию от преподавателей, учителей, журналистов, ученых годами оставались не рассмотренными. Школы, вузы, комсомол готовили молодежь в духе преданности коммунистической идеологии, воспитывали желание в рядах партии строить новые отношения, а когда их возраст позволял вступить в партию, им заявляли «нет», даже тем, кто очень хотел быть в рядах партии и был профессионально связан своей работой с партийной деятельностью. Я уже не говорю о том, что такая практика шла вразрез с традициями русского освободительного движения: именно русская интеллигенция десятилетиями несла в народ социалистические идеи, а теперь ей показывают кукиш.
С цифрами в руках, опираясь на указанные аргументы, я пытался доказать Горбачеву и нашему Орготделу, что мы своими руками наносим колоссальный ущерб партии. Мы делаем невозможным вступление в нее той части молодой интеллигенции, которая лучше всего теоретически подготовлена и для которой идеологическая работа является профессией. Преграды на пути вступления в партию на основании принадлежности этих людей к интеллигенции создают у них не только комплекс неполноценности, что само по себе очень скверно, но и вкупе с другими причинами взращивают негативистские, диссидентские настроения. Я даже пытался припугнуть своих оппонентов: «Надо принимать интеллигенцию в партию, пока она просится, а придет время, когда она этого не захочет». Я не знал, что окажусь провидцем всего через несколько лет. Орготдел стоял как стена, а вслед за ним и Горбачев, очевидно, по привычке первых секретарей обкомов, крайкомов видеть в орготделах высшую инстанцию партийной мудрости.
У помощников Генерального секретаря ЦК были право и обязанность присутствовать на заседаниях Политбюро ЦК. К тому времени, когда я стал бывать на Политбюро, его члены переживали нечто вроде ренессанса: они получили возможность пространно высказываться. Встает, к примеру, Андрей Андреевич Громыко, человек заслуженный и всеми уважаемый, эрудированный и умный, но он почему-то считает, что если получил слово, то должен высказаться по всем аспектам обсуждаемого вопроса. И длилась такая речь и пятнадцать, и двадцать, а то и тридцать минут. Его примеру следовали и другие ораторы. А при Брежневе, в силу болезненного состояния лидера, заседания, как правило, проходили быстро: назывался вопрос, и, если возражений не было, он принимался, переходили к следующему. Молодой же председательствующий из уважения к старшим товарищам не перебивал их.
Как я уже говорил, перед заседаниями приходилось прочитывать все материалы повестки дня и замечания передавать Генеральному. Приведу два примера. Генеральный прокурор, Председатель Верховного Суда СССР и Министр юстиции СССР внесли предложение об увеличении срока лишения свободы с 15 до 20 лет в случае замены смертной казни в порядке помилования. Меня же как раз беспокоило то, что у нас сроки лишения свободы значительно превышают целесообразные рамки, не всегда соизмеримы с содеянными преступлениями. Я посоветовался с юристами и узнал, что мои позиции совпадают с их предложениями по этим вопросам. Я написал на имя Горбачева записку, в которой обратил его внимание на то, что вышеуказанные предложения Генерального прокурора и других противоречат курсу на гуманизацию общественных отношений. Мне потом говорили, что моя записка была приобщена к другим материалам и сыграла свою роль при разработке более гибкой и адекватной системы наказания.
Еще в одной записке я обратил внимание Горбачева на то, что в предложениях о перестройке системы высшего и специального среднего образования была начисто забыта подготовка управленческих кадров. С незапамятных времен наши вузы готовили главным образом специалистов-технологов, конструкторов, инженеров-металлургов, машиностроителей и т.д., знающих, как создать изделие, но как управлять производством — об этом мимоходом и чуть-чуть. Проект Постановления был исправлен. Такого рода замечаний и предложений вносилось немало.
