Ара с сомнением посмотрела на его рану, наверное, глубокую, раз так кровит – порезы у Ары, даже, когда она случайно задела только, что наточенное лезвие косы, так не кровоточили, – потом обернулась на затянутую туманом улицу, в мутном мареве которой плыли пешеходы и экипажи. Так близко, и так далеко… И зачем только она пошла выяснять судьбу кота? С другой стороны, если б не это, незнакомец просто истек бы здесь кровью.
– Я не умею лечить, – неуверенно произнесла она.
– О… умеешь… Как твое имя, дитя?
– Дэйнара Эштон. Но папа с мамой и Сесиль зовут меня «Ара». Сесиль еще иногда «Р-ра», потому, что недавно научилась выговаривать «эр».
– Так вот… Ара… ты умеешь лечить, потому, что ты… волшебница.
От удивления девочка качнулась вперед и сделала шажок к нему.
– Подойди… дитя, и я расскажу… больше.
Оглянувшись через плечо на улицу в пелене, Ара прижала куклу крепче к груди и сделала еще один шажок к раненому. В конце концов, юноша слишком слаб, и, если, что, она всегда успеет убежать от него.
– Я правда волшебница? – шепнула она.
– Правда… подойди… ближе.
Она сделала следующие два шажка, завороженно глядя в его глаза, разгорающиеся прекрасным нездешним светом.
– Еще… ближе.
– Какие у вас красивые глаза, – произнесла она, останавливаясь вплотную, и тут вдруг юноша с неожиданной скоростью и силой стиснул ее подбородок, притянул лицо к себе и поцеловал в сжатые губы.
Ара хотела оттолкнуть его, закричать, чтоб прекратил, потому, что это гадко и неприлично, но стальные пальцы не позволяли шелохнуть головой, а сил с каждой секундой становилось все меньше, словно они куда-то стремительно утекали. Кукла упала из безвольных пальцев, голова кружилась сильнее и сильнее, и в этом вихре мелькали горящие глаза, кирпичи соседнего здания с табличкой «Лэйн-роуд» и шипящий кот с забавным бантиком на конце хвоста, а где-то там, за туманом, голос мамы звал:
– Ара, где ты? Девочка моя, ты где?..
Ара хотела откликнуться, но не могла. Совсем не было сил, а рот закрывали чужие горячие сомкнутые губы. Наконец пальцы разжались, и Ару аккуратно опустили на землю. Мгновение спустя раздался истошный женский визг:
– Ара, доченька. Кто-нибудь, на помощь, бога ради, на помощь!! На мою дочь напали! Констель! Констебль!
Ару трясли, растирали ей щеки, заледеневшие руки, и где-то далеко слышался звук убегающих подошв.
Ара подняла веки и встретилась с глазами, которые только, что видела так близко.
– Это был ты… – прошептала она склонившемуся над ней мужчине. – Тогда… десять лет назад на «Лэйн-роуд», ты был тем раненым юношей…
– Которому ты спасла жизнь, – докончил за нее маркиз, осторожно заправляя ей за ухо прядь.
– И, когда я спросила, за, что ты так со мной, почему именно я, ты ответил, что это расплата за мои добрые дела… вот, что ты имел в виду.
Маркиз мягко провел подушечкой большого пальца по ее губам – сразу по верхней и нижней, – и наклонился, словно хотел поцеловать, но в последний момент передумал.
– Наверное, я солгал… Потому, что расплачивалась ты не за доброе дело, а за то, что еще никогда я не испытывал такого гнева, такой всепоглощающей ярости, как в день, когда ты мне отказала… Даже не лично, а передала записку с ответом через слугу. Готова была принимать ухаживания этих идиотов: Невила, Стопарда и остальных, терпела их занудство, откровенную глупость и потные ладони Рамштона, а меня отвергла сразу, ничего обо мне не зная. Даже у этого пижона с яблоками было больше шансов, чем у меня…
– Я знала, что говорили о тебе в обществе, и мне не хотелось становиться женой человека столь….
– … неприличного?
– Безнравственного. Подожди, – нахмурилась Ара, – откуда ты знаешь про этих господ, и про Ирвина, которого я не видела уже четыре года, и… еще ты знал, что мой учитель латыни был вредным стариком! – Внезапно все кусочки мозаики собрались воедино. – Ты следил за мной. С самого моего детства следил!
– Присматривал, – поправил маркиз. – Всего лишь присматривал, чтобы никто не причинил тебе зла.
– Кроме тебя? – Она заметила, как мужчина дернулся от этих слов, и его глаза загорелись ярче. – Врачи говорили, что я останусь парализованной до конца жизни из-за потрясения, ставшего следствием нападения и отключившего, какие-то участки мозга. И, что по этой же причине я ничего не помню… Но я лишь проболела всю осень, а потом встала на ноги к изумлению докторов, которым пришлось признать меня полностью излечившейся. Про мой недуг и невероятное выздоровление один уважаемый профессор даже хотел написать диссертацию, но отец ему не позволил, сказал, что тот будет только зря мучить ребенка, который все равно ничего не помнит… Но я помнила: помнила, как кто-то приходил ко мне, пока я еще была прикована к постели, брал за руку, клал ладонь на лоб, и от этого становилось легче, словно силы по капельке возвращались… Только его лицо оставалось темным размытым пятном, и рассказать о нем взрослым мне почему-то даже в голову не приходило.
