Не дав договорить, Ара прильнула к нему губами. И вскоре почувствовала на себе мягкие, но крепкие объятия. Этот поцелуй не походил на предыдущие: он был не про нежность или страсть, а словно безмолвный диалог. Асгарт целовал ее серьезно и так, будто за, что-то благодарил и о чем-то спрашивал.
Ара же вдруг вспомнила прикосновения того инкуба из подвала и почувствовала себя нечистой, какой-то оскверненной. Стало тошно, словно его пальцы до сих пор были на ней. Ей не хотелось, чтобы Асгарт дотрагивался до нее такой, даже через плащ.
– Мне нужно… в ванную, – произнесла она, разрывая поцелуй.
– Я приготовил тебе, пока еще не пришла в себя, – спохватился маркиз, – но, наверное, все уже остыло.
Вода действительно оказалась едва теплой, но Ара удовлетворилась и такой. Когда маркиз вышел, притворив дверь купальни, скинула плащ и с наслаждением погрузилась в ванну. Наверное, никогда еще она не мылась так тщательно. Покончив с процедурой, слегка подсушила полотенцем волосы, промокнула тело и, помешкав возле домашнего платья, которое, должно быть, принесли сюда по приказу Асгарта, снова накинула плащ.
Маркиз, когда Ара вошла, сидел на корточках перед камином и ворошил угли. Тихое пламя отбрасывало на него красновато-золотистые отблески, подчеркивая решительную линию подбородка и плавную – губ, резкость скул и мягкие складки одежды, силу мускул под закатанным рукавом и вкрадчивую гибкость движений, словно дивясь гармонии составляющих этого мужчину противоречий.
При ее появлении Асгарт встал, откладывая кочергу:
– Уже поздно, ты наверняка устала. Проводить тебя в твою комнату или останешься спать здесь? Я тогда пойду в гостевую.
Ара покачала головой.
– Ты перестарался, вкачивая в меня силу. Мне совсем не хочется спать…
И мягко потянула тесемки плаща. Ткань опала к ногам с тихим шорохом, оставив ее полностью обнаженной. Никогда еще Ара не чувствовала такой смеси робости и возбуждения, как под его взглядом. Впрочем, взгляд быстро выжег смущение, оставив лишь пульсирующее в каждой клеточке тела, разума, всего ее существа желание. Сердце колотилось, как сумасшедшее, а в животе сладко сжималось, посылая теплые томительные волны. Маркиз же, кажется, просто перестал дышать, рассматривая ее залитое мягким светом камина тело. Смотрел так, будто пытался навеки запечатлеть в памяти этот образ, каждую ее черточку и изгиб.
Наконец, с трудом и будто стряхивая сладостную грезу, произнес:
– Ты сегодня много пережила и сейчас… сама не своя.
А у самого голос хриплый, а в глазах беснуется такая горючая смесь, что Ару опалило до мурашек.
– Не своя, – согласилась она, приблизившись вплотную, встала на цыпочки и прошептала ему в губы: – Я твоя, Асгарт. Целиком и полностью твоя!
– Ты этого… действительно хочешь? Скажи, чего ты хочешь, Ар-ра, – и тончайшая полоска воздуха между их ртами плавится от этого звука, от их обоюдного испепеляющего желания.
Ара попятилась, словно напоминая, что может и правда передумать, и маркиз настороженно следил за каждым ее движением, как хищник – за добычей, которая пытается ускользнуть.
– Чего ты хочешь, Ар-ра? – настойчиво повторил он низким рокочущим голосом, не сводя с девушки глаз и делая шаг вслед за ней, словно притягиваемый невидимой, но прочнее цепи из титанида, нитью.
Ара замерла, задыхаясь от его взгляда, голоса, вибрирующего у нее между бедер, и повисшего в воздухе безумного обжигающего напряжения. С вызовом посмотрела прямо в пьянеющие глаза и сама почувствовала себя пьяной, когда произнесла:
– Трахни меня. Если хочешь – затрахай меня до смерти.
Секунда, и маркиз одним движением сократил расстояние между ними, положил ладонь ей на горло, погладив большим пальцем бьющуюся жилку.
– Зря ты это сказала… Или не зря – как посмотреть.
И вжался, впился, вгрызся в ее губы, выбрасывая их обоих из этой реальности и швыряя во вселенную, где были лишь они двое: бешеный пульс, ее пальцы, торопливо и неумело расстегивающие его пуговицы, мужской рот, обжигающий ее нежную шею, скользящий по ключицам, терзающий ее рот, восторг от вкуса его кожи, когда Ара распахнула рубашку, обнажая мускулистую грудь и, не удержавшись, прижалась к ней губами, выцеловала ими признание, а потом лизнула, его ответный стон, от которого снесло остатки разума, перевернувшаяся комната и кровать, ударившая в спину, жар его тела, нависшего сверху. Ее пальцы, лихорадочно оглаживающее дрожащий от напряжения плоский живот, его рельефность, изучающие, трогающие, ощупывающие стальные мышцы рук и ставшее вдруг таким родным лицо, бесстыже спускающиеся вниз, стягивающие с него брюки и, так и не стянув до конца, возвращающиеся наверх, к шее, скулам, зарывающиеся в короткие жесткие волосы и притягивающие его голову к ее груди…
