– А что, если тебе понадобится помощь?
– Какого рода?
– В допросе.
– Я умею допрашивать.
Кто-то хмыкнул. Мужские голоса плавали и сливались; отдельные слова то проявлялись на поверхности, на мгновение складывались в смысл, то вновь тонули в гуле, что наполнил медленно пульсирующую болью голову; в ушах звенело. Говорили из-за двери? Из-за запертой двери?
Ани ничего не видела и почти ничего не чувствовала – ни запахов, ни собственных связанных за спиной рук, ни онемевших от продолжительного сидения в полусгорбленной позе – тело к спинке жесткого стула примотали неплотно – ног. В комнате было темно? Светло? Или, может, лишь полоска света пробивалась из-под двери?
Она не видела. Широкая тканевая повязка облегала голову так плотно, что веки, подобно ослабшим крыльям бабочки, неспособные открыться, лишь трепыхались и вздрагивали под ней. Ткань давила на виски и на нос – хотелось наклонить голову, почесать щеку, поднять руку и сорвать гадкую повязку – сбросить, избавиться. Боль в затылке донимала плывший в никуда разум, посылая по невидимой воде расходящиеся в стороны круги.
Где она? Что случилось?…
Голоса вдалеке вновь сложились в осмысленную речь.
– Халк бы вытянул из нее все необходимое за секунду…
– С риском повредить память.
– А тебе есть дело до ее памяти? Она же психопатка.
– Пока не пойму, что происходит, есть. Я сказал – понадобится помощь, я свяжусь. А пока со мной останется док – этого достаточно.
– Как знаешь.
– Ты лучше скажи, через сколько она придет в сознание?
– Думаю, уже пришла.
Ани вдруг почувствовала себя воровкой – она не должна была слышать этих слов, но слышала – воровала их из пространства и складывала в укромные уголки не вовремя проснувшегося разума. Она должна спать? Спать? Но как спать, когда так сильно болит голова и мутится в желудке. Она что-то вдохнула, кажется что-то очень едкое; в стянутых запястьях начала проступать резь; нервные окончания тоже пробуждались к жизни.
– … но я бы дал ей еще полчасика очухаться. И говорил бы только потом.
– Понял.
Полчасика. У нее остались бесполезные в полной темноте полчасика жизни – жизни под едва позволяющей дышать маской, со звенящим вместо головы колоколом, с ноющими запястьями и развалившимся на части сознанием.
Очередная попытка вспомнить, что произошло до попадания в темную комнату, провалилась; накативший приступ мигрени заставил Ани сжать зубы и завыть. Через минуту, соскользнувшая разумом в черноту, она вновь неудобно свесилась на стуле.
– Жив. Сволочь.
В этих двух словах прозвучала такая обреченность, как будто умри Эльконто сегодня, и этим бы он спас полмира, если не весь. А то и не один.
Она, эта привязанная к стулу девчонка, смотрела на него так, как не смотрел до этого никто – с притихшей, уже переставшей колыхаться, как вода в безветренную погоду пруда, ненавистью, застывшей в зеленоватых глазах горечью и бесконечным осуждением. С тоской, грустью, покрывшейся пеплом перегоревшей злостью.
За что?
Дэйн сидел напротив на принесенном в комнату втором стуле, сложив мощные руки на спинку, и не знал, как реагировать. Он встречался со всяким: со злостью, агрессией и гневом мужчин, с недовольством и разочарованием женщин, с обидой, растерянностью, недопониманием, неприкрытой яростью, но еще никогда с подобной холодной ненавистью. Переваренной, пережеванной, вживленной в каждую клетку.
– И тебе добрый вечер. Леди.
Заложница сверкнула гневным взглядом, поджала губы и отвернулась; в крохотной комнате, где не хранилось ничего по той простой причине, что Эльконто никак не мог придумать, что в ней хранить, повисла гробовая тягостная тишина. Скрученная и опавшая фигура ее; чуть сгорбленная и усталая фигура его. Два неприветливых взгляда. Два молчащих рта и потрескивающая в воздухе напряженность.
– Поговорим?
– Ты поговорить меня сюда притащил?
– А зачем еще? Сразу тебе вилку в глаз воткнуть?
– С тебя бы сталось…
– Слушай, ты… – Он не знал, как ее называть и не знал, как себя с ней вести, поэтому покрутил в руках принесенный с собой темноволосый парик – покрутил, и бросил его на пол. – Захватил с собой. Твой, вроде. Слушай, может, расскажешь, что происходит? Что я тебе сделал? А то я заколебался думать, какого ляда надо было в меня сначала стрелять, а потом закладывать под машину бомбу. Молчу уже про третье покушение. Я что, тебе под дверью пьяный насрал? Или окно камнем выбил? Или, может, трахнул и забыл наутро?
Теперь ненависть в ее глазах разгорелась так ярко, что Дэйн почти физически ощутил потрескивание костра на углях из праведного гнева.
– А ты и на такое способен?
– Ну, не знаю… – Он и правда не знал, могло ли подобное произойти. Вроде бы он давно ни с кем не встречался, длительных отношений старался не вести, предупреждал о краткосрочности связи сразу, наутро уходил тихо – старался не врать и не обижать. Зачем?
– И ты правда не знаешь «почему»? Даже не догадываешься? Сидишь тут и прикидываешься ангелом…
– Слушай, не дерзи. Я не пушистый заяц, но и не такой уж откровенный мудак, каким ты меня по какой-то причине видишь.
