— К слову, о телерейтингах. Как вы намерены завоевывать аудиторию, будучи по сути отлученным от эфира? Борис Немцов, например, признался, что сильно рассчитывает на «бабло»: «Поскольку государственные каналы запредельно коррумпированы, там находятся люди, которые могут показать все что хочешь, если им заплатить». Но, очевидно, у вас не столь широкие взгляды и возможности, как у Бориса Ефимовича?
— Вот вы сами и объяснили, почему мы не вместе. Что же касается телеэфира, то на сегодняшний день главной проблемой является несвобода слова, невозможность обсуждать с избирателями ключевые проблемы страны.
— Это и есть семь процентов.
— Верно. Отсюда все и идет. Как ни печально, мы вернулись к тому состоянию, когда вопрос вновь стоит о свободе слова. И свободе после него. Другая задача — публичный диалог с властью. И, наконец, более или менее справедливые выборы под общественным контролем.
— И как вы собираетесь добиваться свободы слова?
— Бороться.
— Можно поконкретней?
— Будут два встречных процесса — граждане будут раньше или позже требовать доступа к большим СМИ, в том числе и на улице, а власть будет из-за своей сверхконцентрации и цензуры ослабевать. В результате вернется свобода слова. Но без ясно выраженного желания граждан ничего не выйдет. К примеру, целый год мы вели процесс в Верховном суде, доказывая, что выборы прошли с серьезными нарушениями и фальсификациями. Боролись за своих избирателей. Суд иск отклонил. Так ведь ни один человек не пришел к зданию суда, хотя мы звали. Что ж, я не в претензии. Но без вас самих, друзья мои, вам никто не поможет. Я не готов относиться к избирателям, как к маленьким, нездоровым детям. Я к ним отношусь, как к равным.
— А многие расценивают это как нежелание брать на себя ответственность.
— «Единая Россия» тут меня упрекнула, что я не стал работать в правительстве у Ельцина. Не стоит работать в правительстве, которое создает отсталую сырьевую полукриминальную экономику, да еще и приворовывает. Они будут воровать, а я стоять на атасе?
— Накануне последних парламентских выборов вы встречались с президентом, и эту беседу с глазу на глаз многие восприняли как знак того, что вы о чем-то договаривались с Кремлем. Это не было со стороны власти ловушкой, а с вашей — просчетом?
— Я в курсе, что некоторые избиратели отнеслись к моему шагу настороженно. Но шел на встречу сознательно. В то время мы работали с президентом по ряду вопросов, а по некоторым другим — были категорически не согласны. Но компромисс сохранялся. Компромисс с позиции независимости.
— Независимости?
— Независимость в политике появляется не обязательно от обладания оружием или деньгами. Позиция независимости – это когда вы решаете, согласны на компромисс или нет. Вы определяете его меру, степень, границы. В контексте новой внешней политики Путина мы не видели никакой беды в том, чтобы работать с ним. Президент позвонил и пригласил на встречу по радиоактивным отходам. Понятно было, что она носит процедурный характер, связанный с выборами. Но почему нужно пугаться – мой избиратель умный и давно нас знает, и может быть уверен, что на подлость или сговор мы не пойдем.
— Со стороны, аудиенция не имела последствий.
— В ту избирательную кампанию мы столкнулись с массой проблем. В самый ее разгар разразился кризис с Михаилом Ходорковским, который был одним из наших главных спонсоров, и «ЯБЛОКО» этого никогда не скрывало. Потом противостояние с СПС. Мы ведь трезвые люди, отдавали себе отчет, что постоянные препирательства с правыми не на пользу «ЯБЛОКУ». И в довершение — неравные электоральные условия, административное давление. Вы же знаете, Кремль поручил губернаторам обеспечить «Единой России» 40 процентов, что означало отобрать голоса у других.
— Вы говорили об этом с Путиным?
— Мы не обсуждали выборы. Он ничего не обещал, а я ни о чем не просил. Путин прекрасно знал, что ЮКОС финансирует «ЯБЛОКО».
— То есть Путин разрешил?
— Думаю, да. Кремль хочет все контролировать. Пусть кто-то без его ведома отважится финансировать партию.
— Впоследствии еще встречались с президентом?
