Трошин шёл на заставу с твёрдым намерением потребовать от начальника штаба радикальных мер, одно из которых он считал самым приемлемым и действенным – это вскрытие реки. После перенесённого позора на льду, он готов был пойти хоть на какие меры, чтобы что-то делать, а не топтаться на месте. Будь он сейчас на другой границе, а не на Китайской, такого позора не стерпел бы. Да там такого просто не могло быть! Всякую наглость искоренили бы ещё в первый же день, а то и в первый же час. Мало того, что он сам когда-то был оскорблен, но это он, сам, ему и жить с этим оскорблением (хотя и частично отмщённым). Но, чтобы на его глазах так надругались над женщиной, и он, при полном здравии и при оружии, оказался беспомощным, – такого унижения он бы и во сне себе не простил.
Всё внутри у младшего лейтенанта кипело от возмущения и негодования. Взорвать лёд! Взорвать реку к чёртовой матери! Пусть в полыньях митингуют, вплавь, может тогда остынут у них головы?.. Позор! Неужто китайцы, те, что стояли по другую сторону автобуса, не испытывали его? Неужели так можно людям задурить головы, так убийственно повлиять на их мораль, нравственность? Как роботы, сомнамбулы.
"Не понимаю!.. Не по-ни-ма-ю!.." – по слогам проговорил Трошин, выходя на берег.
Огляделся. Его пограничники стояли ломаной линией, а кое-где группами.
Теперь он возвращался с другими мыслями, не менее страстными…
Пограничники обсуждали произошедшее событие. Возмущались. Грозили китайцам кулаками, дубинками, теперь уже не скрывая их наличие. И китайцы, единицы из них, отвечали им тем же, что-то выкрикивая и тоже грозя.
– У суки! Ещё и лаяться, – возмущался Славка Потапов.
– Ничего, если сегодня эта возня не прекратится, я им, ядрена вошь, покажу стриптиз. Они у меня домой все нагишом поскачут, – горячился Урченко.
– Что, тёзка, понравилась девочка?
Слава несколько смущённо ответил:
– Да такую куколку на божничку бы посадить, пылинки бы с неё сдувать.
– Так отнял бы.
– Хм! Отымешь. Командир, вон, на автомате повис, как на перекладине, – кивнул на Пелевина. – Думал, вырвет.
Пелевин признался.
– Я ведь действительно думал, что ты стрельбу откроешь?
Потапов усмехнулся, вспомнив, как Малиновский встал перед его автоматом. Тоже кивнул на приятеля.
– А на мой автомат, как на амбразуру, Лёха кинулся.
– Талецкий, говорят, у двоих автоматы вырвал. Одного с ног сшиб, другого через себя перекинул. Вернул автоматы, когда автобус ушёл, – сказал Пелевин, ковыряя в ухе спичкой.
– На наших командиров эпидемия жертвенности напала.
– Нападёт… – раздумчиво проговорил Пелевин и, просунув под шапку пальцы, потер вздутие на лбу. От нервного напряжения бросало то в жар, то в холод, лоб вспотел, и боль, едучая и зудящая, заставляла вспоминать любимую женщину. И ещё зуделось в ушах. Спички он уже все попереломал.
– Кинешься, – ответил Малиновский. – Взбесился, глаза кровью налились. Думал, точно по этим засранцам очередь даст. Автомат с предохранителя сдернул.
– Когда? На предохранителе, во! – показал автомат Потапов.
– Ага. Это я тебе его поставил и рожок отстегнул. Помнишь, когда ты его пристегнул?
– Не-ет, – недоуменно протянул Славка, и почувствовал, как по спине поползли холодные мурашки сверху донизу и спрятались в норку.
– Скажи, спасибо.
– Спассибо…
– То-то, – засмеялся Алексей, заметив растерянность товарища. – А что, не дай Бог, если б кто-то из нас стрельбу открыл. По-во-ева-ли бы, – проговорил Малиновский. – Всем чертям тошно стало бы, и нам тоже.
– У-у… – прогудел Слава Урченко. – Вот был бы фейерверк. – И с тоской подумал о доме.
Эх, неплохо бы, конечно, съездить до дома, да ещё бы с медалью… На минуту Слава представил, как он по весне, – а весна не за горами, – приедет в отпуск в Нижнеудинск, в пограничной форме, в зелёной фуражке, в яловых сапогах, и на груди – все знаки пограничной доблести. И главные – медаль "За Охрану Государственной Границы СССР", нагрудный знак "Отличный Пограничник". А ещё лучше бы – с медалью "За Отвагу", как была у отца. И вот он в таком бравом и красивом виде вошёл бы к ней… Вошёл и встал бы перед ней на колено, как встал младший лейтенант сегодня перед китаянкой, только он бы с фуражкой на руке…
Не-ет, тогда бы она не смогла его, такого красивого и галантного отвергнуть. Она простила бы ему его дремучесть, его беспечность. Теперь он кое-какую теретичесую и практическую практику прошел. Каким он нежным, тактичным теперь будет. Каким любвеобильным. Она перед ним растает, перед ним – таким кавалером.
А что? Он разве плохо дрался? И разве не от него зависело – быть сегодня миру или войне? Одно движение руки, да кого – пальца! – и был бы такой тарарам, гром с молнией, что мало не показалось бы. Так что кем он сейчас тут был – трусом, прагматиком, героем?.. Чтобы это понять, надо здесь побывать, в службу вникнуть, почувствовать остроту положения, в конце концов, даже испугаться, но не за себя, а за мать, за жизнь всех вас, близких и далёких, и выстоять, вытерпеть, отвести беду от страны, от Родины, во имя будущего мира. Ты простишь своего Славку, Валя?..