И у Пелевина беспокойно ныло сердце. Он думал о Наташе. Вот ведь как скверно получилось, а! Да хоть бы действительно его вина была, был бы грех… Тогда, быть может, по-другому повёл бы себя, повинился бы. Склоненную голову, как говорится, меч не сечёт. А то тоже с гонором, в позу встал.
А Наташа, что огонь. Сказал слово, подлил в огонь масла. Ещё слово – порох. Конечно, не так надо было, не так. Спокойно, обстоятельно. Поняла бы. Конечно, поняла бы… Сейчас, поди, за двое суток, уже к Байкалу подъезжает… Дома расскажет, что почто. После дембеля хоть домой не появляйся. Дослужился, скажут, шахтер до больших чинов, вон какой гвардией командовал. Позорище!..
Нет, тут, действительно, на сверхсрочную оставаться надо, от глаз родни и друзей подальше.
Анатолия передернуло от брезгливости, и он почувствовал, как из глубины души прорвалась злость, даже заскрипел зубами. В ушах засвербело. Он обвел горячим взглядом стоящих перед ним людей, опостылевших, наглых, и у него руки зачесались: дать бы по ним из автомата!
Не надо было сдерживать Урченко. За эту девчонку их надо было бы в капусту искрошить, сволочей! И чего испугался?..
И вдруг понял причину своего гнева – девчушка-китаянка была похожа на его Наташу! И фигуркой, и всеми прелестями… Вот ни дать – ни взять! Быть может, у Наташи лобок светлее. И у Наташи ещё две родинки, – одна под грудью, другая – на ключице. Есть ещё одна, на попке, на правой подушечке. Он улыбнулся.
И, вспоминая сейчас китаянку, сравнивая её со своей любимой женщиной, едва не плакал: от обиды, от душевной боли, от унижения, от злости. И он уже испытывал запоздалое сожаление о своём поступке. Умом понимал, что это тот самый правильный, сработанный автоматом прыжок на Урченко, интуитивный, а в душе точил теперь червячок раскаяния – дать надо было по ним по полному разрезу! Может быть, глаза шире стали, и в умах посветлело бы…
Эх, не всегда тут на чувства нужно полагаться. Не та ситуация. Сволочи, вот ведь как можно посмеяться над мужским достоинством. Ну, ничего, придёте поиграть сегодня в городушки, потешим, мало не покажется. Голыми в Жао-хе отправим.
Потапов заметил расстегнутую верхнюю пуговицу у Фадеева на полушубке и отложенный ворот.
– Витёк, ты чего это рассупонился? То гнулся крючком, а тут, гляди-ка, грудь колесом, нараспашку. Что с тобой, а? Кровь заходила?
Фадеев смущённо улыбнулся и потянулся рукой к вороту.
– Ха! Побывать на стриптизе и не вспотеть – это, парень, невозможно! Пуговицы сами отскакивают, – засмеялся подошедший сержант Тахтаров. – А тут кровь с молоком. Любая пружина выпрямится. А, ратан? – подмигнул он Фадееву.
– Да не знаю… когда и расстегнулась.
– Тогда и расстегнулась. У моих ратанов, у всех поотлетали. Ещё б маленько, и групповое насилование было бы. Кричу им: автоматы за спину! Так они дубинки давай двумя руками гнуть. Терпежу, стонут, нет!
Пограничники дружно расхохотались.
Урченко, не совсем поняв истинный смысл сказанного, юмор сержанта, находясь в розовых мечтаниях, признался:
– А у меня наоборот, все похолодело, до самых коленей.
Разразился дружный хохот. Тахтаров даже забил руками по полушубку, склонялся и изгибался. Урченко недоуменно хлопал глазами.
Из-за машин на них вышел Трошин. Улыбнулся.
– Смотрю, весело тут у вас, погранцы?
– Так после стриптиза – цирк! – ответил Тахтаров. – У всех пуговицы расстегиваются. У кого на воротнике, у кого на полушубке. Только вон у Урченки пошто-то анемия. До самого колена всё напрочь отморозил. Ха-ха!.. Штаны под домкратом лопнули…
Урченко покраснел, а на остром хрящеватом носу проступили белые пятна. Особенно неловко было перед младшим лейтенантом. Тот не смеялся так весело, как солдаты, сдерживался из такта, и эта деликатность ещё больше уязвляла Славу. Он начал оправдываться.
– Да я что… да я говорю, всё внутри у меня похолодело, а они ржут…
Трошин ответил успокаивающе:
– Не только у вас, Урченко… Но, слава Богу, что хватило у нас сил перебороть себя. С одной стороны, вас благодарить надо, а с другой… – он дернул щекой. – Обычно мужчин за это презирают.
Помолчал немного. Замолчали и солдаты, испытывая неловкость, смущение. И уже спокойно добавил:
– Командиры по взводам и отделениям. Я сейчас буду делать обход по строю.
– Есть!
Тахтаров пошёл к своему четвёртому отделению. Пелевин скомандовал своему:
– Построиться!
Трошин начал обход с левого фланга, с отделения Тахтарова. Осматривал солдат, делал некоторым замечания, относительно расстегнутого воротника на полушубке, за не подвязанные тесёмки шапок под подбородками: холодно, померзнете, простудитесь… Тем, кто был с синяком или ссадиной на лице, говорил ободряюще:
– Ничего, до свадьбы заживет.
– И у вас тоже? – спрашивали его, смеясь.
– Тоже, – отвечал он, – до сыновой.
С долей юмора делал замечание относительно слабого поясного ремня.