Родькин вошёл в высокую, обитую чёрным дерматином дверь. В приёмной его встретила секретарь, Клавдия Ивановна. Улыбнулась.
– Здравствуйте, Владимир Владимирович, – и участливо спросила: – Как вы?
– Здравствуйте, Клавдия Ивановна. Спасибо, жив и здоров.
Но она отрицательно покачала головой, не соглашаясь с ним. Он выглядел утомлённым, хотя и старался держаться бодро.
При покачивании головы её пышный шиньон заколебался, а два локона, свисающие по щекам спружинили. Всё всегда было в ней при месте, и локоны, и подведённые тени на ресницах, подкрашенные губы, даже лёгкие румяна, – если бы это соизмерялось с возрастом. Макияж несколько отставал от её лет и выглядел немного вычурным, подчеркивая молодечество, вызывал насмешку. Родькин несколько раз намеревался сделать ей замечание, но сдерживался, щадил её женское самолюбие. В принципе она исключительный работник, душевный. И это важнее. Да и плохо разве, когда человек не смиряется с возрастом?
Клавдия Ивановна поднялась из-за машинки и сказала, кивнув на дверь кабинета начальника отряда.
– Полковник Омельянченко прибыл.
– Давно?
– Минут… – она глянула на часы, висевшие на стене, – пятнадцать. Вы к ним? – кивнула на двери и добавила: – Там сейчас подполковник Андронов. Вызвали.
– Да, я к ним, – ответил Родькин и прошёл к себе в кабинет, чтобы раздеться.
Родькин, поправив перед зеркалом, прикреплённом на дверце шкафа с обратной стороны, воротничок, складки гимнастерки. Причесавшись, пошёл из кабинета.
– Владимир Владимирович, вы б домой позвонили. Супруга беспокоится.
– Спасибо, Клавдия Ивановна, позвоню, – ответил он секретарше и направился к двери командира.
Дверь открылась, и в приёмную вышел подполковник Андронов.
Увидев начальника штаба, несколько смутился. Поздоровался:
– Здравия желаю, Владимир Владимирович.
– Здравствуйте, Андрей Николаевич, – ответил Родькин и протянул руку.
Было это сделано без натяжки на уважительность, без иронии во взгляде, – и в подполковнике внутреннее напряжение ослабло, что при встречах с майором всегда испытывал. А после отстранения от командования Васильевской группой, был в смятении (и, если признаться, в растерянности). Майор, то ли из озорства, по молодости лет, то ли, возможно, щадя его, сам принял на себя командование. И сейчас не знаешь, как это расценивать: то ли как его личную неспособность, фиаско; то ли… А что ещё "то ли"?
Во взгляде Родькина, в приветствии и в его рукопожатии Андрей Николаевич чего-либо, унижающего или снисходительного высокомерия, не уловил.
– Андрей Николаевич, мне сейчас потребуется ваша помощь, – сказал начальник штаба.
– Слушаю, Владимир Владимирович.
– Сейчас доложусь…
– Хорошо. Я буду у себя.
Родькин прошёл в кабинет.
– Разрешите?
Сидевшие за большим столом полковники обернулись. Конев сидел с торца, гость – у стены, под картой пограничного участка отряда.
– Да, пожалуйста, Владимир Владимирович, – отозвался Конев.
Майор подошёл к столу. Ему навстречу поднялся Омельянченко.
– Здравия желаю, товарищ полковник! С прибытием.
– Здравствуй, Владимир Владимирович, – ответил полковник, слегка кивнув седеющей головой, поблагодарил: – Спасибо.
С Родькиным оба полковника поздоровались за руку.
– Ну, как там у вас, на Васильевской? – спросил Омельянченко.
– Разрешите доложить?
Оба полковника кивнули. Конев предложил присесть. Родькин выдвинул из-за стола стул, сел. Сел напротив полковника Омельянченко, лицом к карте, и, глянув на неё, словно на ней, как на телеэкране, видел происходящее на Уссури, стал докладывать.
– Ситуация на границе по-прежнему неоднозначная, нервная. И что странно, не успокаиваются наши братья-товарищи. Ни холод их не берёт, ни время. Казалось бы, уже натоптались, намитинговались, выпустили пар, можно было бы и угомониться, так нет, бузят. Днём митингуют, ночью в лицо норовят плюнуть, дрючком достать. Дерутся. Правда, сейчас не так убийственно. Видимо, приклады, и вспомогательные средства их пыл несколько осадили… Но разрешите всё по порядку, по времени… – и он стал докладывать, но больше для начальника штаба Округа, об инциденте на советско-китайской границе, начиная с того момента, как принял командование Васильевской группой на себя.
Доклад длился полчаса, и оба полковника слушали, изредка спрашивая или уточняя подробности. Кое-какие детали им уже были доложены подполковником Андроновым.
Особенно заинтересовали полковника Омельянченко два события – первое, уход солдата на китайскую сторону. Он спросил:
– Какого вы о нём мнения, Владимир Владимирович?
– Самого хорошего. Пограничник был болен, и при потере памяти зашёл за линию границы.
– Да, мне доложили, что он находится в госпитале, – полковник задумчиво постучал ногтем согнутого пальца по полированной столешнице. – Мнда… Случай неприятный. Всё-таки составьте на него подробную характеристику. Для Особого отдела Округа.
Майор согласно кивнул. Но добавил.