Пограничники, спрятав дубинки в рукава, за борта полушубков под ремни, закинув автоматы за спины, стали выволакивать по льду мирно лежащих граждан. Одни помалкивали, другие стонали, верещали, не то от боли, не то ломали комедию, ради авторитета, перед своими соплеменниками, ругаясь русским матом.
Уставшие, но удовлетворенные, пограничники восстановили строй вдоль границы. Стали закуривать, делиться мнениями.
– Ни разу не видел, как материал лопается от удара дубинкой, – сказал Морёнов, подкашливая. Грудь у него все более закладывало, подпирал кашель. Горло сдавливал тугой скользкий обруч, нашпигованный иглами. Глотать становилось труднее.
– По башке страшно бить.
– А чего жалеть? – перебил Триполи Потапов. – Они, вон, сколько наших уходили.
– Хочешь сказать, бил по башкам?
– Нет.
– А чо тогда?..
Замолчали. От какой-то неловкости.
– Хоть бы ветер пошибче поднялся, – проговорил Урченко. – Может, смел бы их отсель.
– Или мороз. А то уж больно жарко, – опахиваясь отворотом полушубка, поддержал Славу Юрий. И добавил: – А ты, землячок, ничего махаешься. Я бы не хотел попасть тебе под руку. Тяжёлая она у тебя, ручка. С тобой можно в наряд ходить…
– Если спать не будет, – добавил Потапов.
Но Славик пропустил реплику своего тёзки.
– Пущай не лезут, целей будут, – с достоинством ответил он, в душе поблагодарив товарища за замечание. Особенно за то, что оно было высказано при командире отделения. Молодец всё-таки Юрка! И это только начало. – Да и ты ничо. Хорошо держишься.
– Да уж куда нам, кха-кха, с нашим здоровьем, – ответил Морёнов в шутку, расстегивая полушубок до пояса. – Фу, жарко…
Наконец успокоились. Командир мангруппы, всё так же прихрамывая, обошёл подразделение и остался доволен: ни одного раненого!
На берегу развернулась машина-будка и встала к китайцам тыльной стороной. Открылись двери фургона. Возле неё послышались шипение пилы-ножовки, удары молотка или топора. Там кто-то что-то пилил и сколачивал.
– Там что, гробы сколачивают? – изумился Урченко.
– Скажешь тоже. – Морёнов прикрыл глаза. В них рябило, пересверкивали разноцветные полоски, точки. Наверное, от прожекторов. От горла до живота, казалось, вся грудь оголилась, и её проскваживало сухим знойным воздухом, но не морозом. После получасовой потасовки, работы горячей и тяжёлой, Юрий почувствовал, что ослаб, и его вновь стал одолевать кашель, а тут ещё начало закладывать уши и стягивать болезненным обручем голову. – Толя, если мне не чудится, то это наша кинопередвижка? – сказал он, натирая виски руками, просунув пальцы под клапана шапки.
– Похоже, – согласился Пелевин. И посмотрел на солдата. – Ты, земляк, что-то расхристался. Расжарило что ли? Застегнись, простынешь.
– Ты хочешь, чтобы я на собственном жару истаял?
– Тебе что, плохо? – Анатолий внимательно посмотрел на Юрия. В отсвете лучей прожектора на его лице лежала бледность, и высверкивали воспаленно глаза.
– Жарко, как на печи у деда Щукаря… – он мял горло пальцами левой руки, держа в другой руке снятую рукавицу трехпалку.
Над рекой с советской территории раскатом прокатился мужской и по задору, похоже, молодой голос, усиленный усилителями кинопередвижки.
– Уважаемые мирные китайские граждане. Советские пограничники благодарят вас за предоставленную возможность культурно отдохнуть во время показа вами кинофильма "Тигрёнок". Спасибо! Теперь разрешите предоставить вам не меньшее удовольствие и продемонстрировать со своей стороны несколько кинофильмов. Первый фильм – "Чапаев". Им мы и открываем наш кинофестиваль. Желаем вам хорошего настроения и крепкого здоровья, чтобы не померзнуть на льду во время просмотра киносеансов. Прошу прожектора выключить. – Юрий узнал голос Игоря Куприянова. "Здесь Игорёк!" – подумал он.
Послышался щелчок тумблера, и через секунду-другую экран осветился, на нём показались титры, над Уссури разлилась вступительная музыка к кинофильму. Прожектора погасли. Все на льду развернулись к экрану, широкому, возвышающемуся над рекой метров на пять.
Вначале изображение на нём было мутное, однако оператор навёл резкость, стали прочитываться титры, и вскоре заходили, ожили персонажи фильма.
– Чапай!.. Шапай!.. Сяпай!.. – послышались возгласы сзади из-за границы. Пограничники, отвернувшиеся было от них к экрану, стали оборачиваться в удивлении.
– Ты смотри-ка, знают дядьку в бурке! – усмехнулся Потапов.
– А он по их сценам тоже не один десяток лет проскакал. Знакомый образ… – ответил Малиновский.
– Вы смотреть-то смотрите, да назад оглядывайтесь. А лучше – повернитесь к китайцам, – сказал Пелевин. И в ту же минуту по цепочке прошёл приказ:
– Кино отставить! Развернуться к границе!
Пелевин пошёл вдоль своего отделения, дублируя приказ.