— Да потому что сегодня из больницы выписывают Круликовского, завтра он будет на работе, вернешь ему дело, он и обвинительное заключение напишет — дело-то его. Вот так.
— А я как же?
— А тебе я другое найду. Тоже интересное.
Судебное слушание по этому делу началось только через три месяца, когда Драч покинул город и его место занял другой человек. На суде Вербин все-таки признал, что письмо с угрозами писал он, а выкуп спрятал в доме. Но объяснять, зачем он это сделал и на что рассчитывал, не стал. За него постарался адвокат, расписавший подробно, как многие работники завода во время приватизации оказались обмануты, потому что ничего в происходящем не понимали. Люди в зале слушали его сочувственно.
Суд признал Вербина виновным. Однако учитывая преклонный возраст подсудимого, его безупречную репутацию, государственные награды, семейные обстоятельства и то, что реального ущерба предприятию нанесено не было, назначил ему наказание ниже низшего предела. На суде выступал представитель завода и сообщил, что предприятие готово помочь семье Вербиных с лечением мальчика.
Юлечку же Томилин после той встречи больше никогда не видел…
2008 г.
— Ты в курсе, конечно, — хмуро буркнул мой шеф подполковник Марголин.
— Насчет вчерашнего?
— Ну да, вчерашнего!
— В курсе, конечно. По телевизору весь вечер только об этом и долдонили.
— По телевизору!.. А мне все телефоны обрывали до самой ночи, а с утра уже на совещании у губернатора шею мылили… Позор на всю страну — в центре города, когда все на улицах, гуляют, отдыхают после работы, молодой женщине плеснули в лицо кислотой… На глазах мужа! Какой-то клоун в парике и очках! А потом спокойно садится в машину и уезжает!.. Стыд и срам!.. Весь город только об этом и говорит! Молодая женщина, красавица — и вот, изуродована на всю жизнь!
Я коротко, корректно кивнул. Мол, понимаю.
— В общем, в городской прокуратуре создана следственно-оперативная группа, перед которой поставлена задача расследовать это дело как можно быстрее. От нас прокуратура просила выделить тебя.
Я опять коротко, по-офицерски так, молодцевато, но без всякого подобострастия кивнул.
— Руководить будет следователь Томилин. Знакомый твой. А вот тут я нашего прокурора не понимаю! — взорвался Марголин. — Что там, у них никого опытнее нет? Был Драч прокурором — везде совал этого Томилина, пришел новый прокурор Корзун — тоже его двигает. Этот Томилин только оперился, только на ноги встал, а Корзун его на такое дело бросает… Там же у него есть мужики, которые по десять и более годков уже дела расследуют.
— Значит, есть соображения, — примирительно сказал я.
— И какие, интересно?
— Ну, с одной стороны, Томилин парень с головой, хорошим профессиональным чутьем, настырный, эрудированный. Так что в тандеме с нами работать вполне может. А с другой стороны…
— Что с другой?
— Не испорченный он многими связями, — несколько туманно намекнул я.
— В смысле?
— Ну, он никем не ангажирован, например…
Марголин помолчал, но уточнять насчет связей ничего не стал. Уж очень опытный он был в своем деле человек.
Через пару часов, отдав необходимые распоряжения по текущим делам, я отправился в прокуратуру. На совещание группы опоздал, так что застал Томилина томящимся в одиночестве с какими-то бумагами.
На доске за его спиной — видимо, насмотрелся парень американских детективов, где полицейские без такой доски, на которую они вешают фотографии жертв и преступников, просто не могут обойтись, — висела фотография Даны Кошеваровой. На ней она была запечатлена еще до того, как в нее плеснули кислотой. Дана была, действительно, красавицей, и думать о том, во что превратилось ее лицо после случившегося, было тяжело.
И тут я вспомнил, как однажды я ехал в одном купе с хорошенькой студенткой, не красавицей, а просто свежей и юной. Утром, когда народ уже суетился и готовился к выходу, мешая друг другу, девушка присела к окну, достала зеркальце и принялась себя внимательно рассматривать. И тогда я ясно увидел, что ее словно уже нет с нами, она вся в себе, в общении со своим отражением, и толчею в купе она просто не замечает, она словно отгорожена от остального мира какими-то прозрачными, но непроницаемыми стенами, за которые нет доступа никому, кроме нее и ее отражения в зеркале…
Томилин перехватил мой взгляд:
— Черт его знает, как представишь, что она пережила… Шла по улице навстречу мужу, вся счастливая и неотразимая, и вдруг — боль, темнота, ужас… Она упала сразу… Представляешь, лежит на грязном асфальте, ничего не видит, только чувствует, как кожа на лице расползается под пальцами… А ей на лицо, на голову льют воду из бутылок…
— Каких бутылок?
— Жара же была, у многих в руках бутылки с водой… Врачи говорят, что это ее еще спасло — кислоту смыли… Что теперь с ее лицом будет? А если вдруг ослепнет? Врачи говорят, она в шоке.
