Зато в преобразившемся из рабочих людей в торговых предпринимателей в шумеевском роду стали считать деньги на тысячи. Примечательно, что в этом перерождении было нечто забавное, — уродливое, искаженное предпринимательство, если так можно назвать рыночные челночные переправы, занимались этим женщины. Они же, женщины, денежный расход-приход подсчитывали, а мужчины лишь наблюдали за этим подсчетом со стороны. Получалась все же прибыль, небольшая, правда, но все-таки это были тысячи, и они копились сверх торговых издержек, а торговые дела вытесняли собою все житейское. Но в этих случаях женщины оказываются как бы на росстанях — с одной стороны, они все же не могут полностью отойти от житейских дел, а с другой стороны, и без торговли теперь не было бы не только накоплений, но и средств для существования. Тут и начинают в женской голове исподволь шевелиться мысли о расширении своего нехитрого предпринимательства до такой величины, чтобы себя высвободить от черновой работы. Скажем, от занудной работы с покупателем. И найти тех, на которых можно эту работу переложить, а самим между житейскими заботами пороскошествовать, побарствовать, вернее, покупечествовать.
Но в жизни все зараз не предугадаешь. Об этом и рассказала Марья:
— Однажды притащилась на рынок со своим товаром, глянула: а на знакомом месте нет моей подруги Евдокии. Муж на ее месте стоит перед кучечкой товаров, подошла, спросила, а он и отвечает совсем убитым тоном: Все, отторговалась моя Дуся… Видно, простудилась она когда-то либо в поездках, либо в стоянии за стойкой, а провериться, полечиться все недосуг было, вот и приключился туберкулез. Боюсь, плохо кончится, и все денежки, что наторговала, — тю-тю, на лекарства да на лечение. Это раньше советское государство оберегало людей от туберкулеза, да и других болезней, а теперь, при демократии — на все твое личное дело, твоя свобода от государства… Вот допродам остатки, что купят, да и шабаш с этой торговлей.
Марья Сергеевна помолчала, глядя за окно, возможно, и себя видела в торговой суете, потом достала внучку за ручонку, привлекла к себе, погладила по головке, хотела посадить девочку к себе на колени, но девочка попросилась отпустить, и Марья Сергеевна продолжала рассказывать:
— На другой день собралась навестить подругу и ужаснулась: ни румянца, ни здоровья, ни белозубого смеха на лице не было, а ее черные, глаза, что всегда сияли весельем, так поблекли, так поблекли, что, подумалось, теперь ее черные глаза только для того и есть, чтобы отражать черную пропасть на душе. И уже голос ее стал каким-то далеким и неживым, и она сказала этим чужим голосом: Bce, подруг, проторговалась я… Своей жизнью проторговалась… Не знаю, выйду ли отсюда на своих ногах, а тех тысяч, что навыручала на заморском барахле, уже нет, вылетели в один момент.
В уголках глаз Марьи Сергеевны собрались светлые слезинки, постояли, подрожали под ресницами век и упали на грудь. Марья протерла глаза согнутым пальцем.
— Смотрела я на Евдокию, — продолжала Марья Сергеевна, горестно кивая головой, — и понимала, что никакие слова сочувствия и утешения ей уже не нужны, и сердце у меня страшно тяжело упало, так и ушла от нее с тяжелым сердцем, шла и задыхалась от жалости и боли.
Она помолчала с болезненной, скорбной улыбкой, глядя куда-то в угол.
— Жива Евдокия? — спросила Татьяна Семеновна.
— Жива, слава Богу, но какой из нее теперь жилец с одним легким, — помолчав, с тяжелым вздохом ответила Марья Сергеевна, но тут же улыбнулась с грустной ироничностью. — Но сама я через неделю уже ехала по знакомому пути и еще два или три раза съездила в Турцию. Но вот при поездке, что стала и для меня последней, я почувствовала, что баулы мои стали мне не по силам, хотя были они такие по весу, как всегда. Спасибо, у компаньонов есть правила выручать друг друга, и мои баулы были заброшены в вагон сообща. Дома я отдохнула, но облегчения не почувствовала и на рынок тащить баулы не стало сил, тут я поняла: надорвалась. Пожаловалась мужу на свою немощь, он у меня чуткий и понятливый, тут же сказал: Хватит надрываться, купцами-капиталистами нам не стать, а здоровье угробишь. Не будем уподобляться вору, который чем больше ворует, тем больше его воровское дело затягивает. Хватит, проживем, как все честные люди, не в том счастье, какое хотели поймать. Да и люди не все же время будут такую жизнь нести и терпеть, должны же они когда-то опамятоваться и ударить по рукам разрушителей и грабителей нашего здоровья и сил. Долго и терпеливо успокаивал меня муж, чтобы я не горевала по делу, к какому приспособилась. Так я и сделала: сдала свое торговое место невестке, на которое она наняла себе помощника, и стала тоже помогать Софье, но это для меня — по-домашнему делу, да и не перегружаюсь, а как могу.
