Она задержалась на кухне, а Петр прошел в зал. Дети закрылись в детской комнате, и оттуда слышался их веселый, беспечный смех. И Петр с теплой нежностью в сердце порадовался такому смеху детей, беспечный веселый смех детей — признак здоровой жизни семьи. Эта мысль слегка тронула его сердце, выходит, его работа вернула в семью детскую беспечность и счастливую беззаботность. Как немного, в сущности, для этого надо — только работа отцу, но именно такая удача стала для него трудно достижимой, не будет у него работы — не будет радости у детей. Но ведь не должно только на удаче, на случае строиться святое дело отца! Работа — непреложный долг отца, но вместе с тем, так же рядом естественная физическая и духовная потребность человека, востребовательность общества по чьей-то злой воле вдруг стала товаром рынка. А его руки с драгоценными навыками непревзойденного мастера, его голова с неистощимой творческой мыслью в новой жизни превратились в жестяные, никому ненужные побрякушки… Тьфу ты — какая гибельная, неестественная напасть на человека!.. на человека труда! Он постоял минуту посреди комнаты, энергично и сердито покрутил головой и произнес: Но ведь все это устроено людьми! Не природой, не Богом, наконец, как теперь стало МОДНЫМ кивать на небо. Устроено меньшинством людей во вред большинству людей труда, — он прошелся по комнате, недоуменно оглядываясь вокруг, будто искал ответ, и сам себе ответил: — Но если одни люди это гибельное дело устроили, так другие, имеющие за собой большинство, должны все перестроить по-иному, в интересах большинства людей труда. Ведь как прекрасно все было в советское время — о возможности трудиться, работать на себя и не думалось, словно все было так просто, как воды напиться.
Он еще прошелся по комнате, размышляя о своей сегодняшней жизни, и о сегодняшней работе, и о тех мыслях, какие ежедневно стали появляться у него. Его взгляд произвольно упал на комод — он все же продолжал искать что-то в комнате — и встретился вдруг со своими чуть насмешливыми глазами на портрете, а рядом стоял портрет жены с веселыми, задорными глазами, в которых, казалось, и здесь сияла глубокая синева. Он облокотился на комод и обратился к своему портрету со словами:
