— Вот мое торговое место, — показала Евдокия на полутораметровую площадку на стойке, заваленную так же, как у соседок, разнообразной, скорее, однообразной женской одеждой, и зашла за стойку, поблагодарила соседку за присмотр. — Это она приглядела за моим местом, пока я отлучалась… Понимаешь, целый день стоишь и по надобностям нельзя отлучиться. Не то, чтобы нельзя, а боишься, что покупателя какого-нибудь выгодного пропустишь, а я научилась их не пропускать. Место мной постоянно заарендовано… А кончается торговый день — все сгребаю в баулы и на тачке домой, и так день за днем, пока не распродам, за месяц-полтора тощают баулы, тогда — в заморье, где это барахло дешевле. Не легко, конечно, а что делать?
— Ну, и как с выгодой? — поинтересовалась Марья у подруги, чтобы сравнить с собою.
— А знаешь, выгадываю, получается… Кое-что уже собралось, хватает на достаток для жизни. Вот и тебе предлагаю так-то. Там, за морем это барахло сбывают нам по дешевке, на этом и получается выгода.
— Да неплохо было бы… Но для такого базарного места надо товара много, — неуверенно оглядываясь, проговорила Марья, а вокруг шла нешумная, но ходовая торговля — не привыкли еще наши покупатели шумно торговаться, а с другой стороны, кто-то с рыночной хитростью, с однообразием цен устранял возможность поторговаться с шумом.
— За товарами, подруга, дело не станет. Все это барахло, заметь, похожее одно на другое, из-за моря, из Турции, — говоря, Евдокия одновременно тщательно следила за движением покупателей, умело привлекала их интерес к своим товарам, подбрасывая на руках и расхваливая то одну, то другую вещь, показывая и так и этак, настаивала примерить, увещевала, как выбранная вещь подходит, как она к лицу, как славно и привлекательно кладет линии на фигуру, и сбывала. Она взяла из рук Марьи пару сапог и поставила на стойку, и сапоги, как бы, между прочим, ушли к покупательнице да еще по цене, большей, чем полагала Марья.
— Когда-то ты похвалялась, — говорила Евдокия между призывами и привлечениями покупателей, — что за дом получила хорошую сумму. Не проела еще?
— Берегу, не трогаю, — созналась Марья.
— Вот и здорово! Снимай часть и нацеливайся со мной в Турцию, испытай торговое счастье — и еще раз проделав показательный урок сбыта своего товара, Евдокия рассказала, с чего начинала (тогда ковры были в ходу) и как проворачивает все дело нынче, и это уже на протяжении больше двух лет. Потом с уверенностью рассчитала, как пойдет дело у Марьи.
Операция с сапогами, проделанная Евдокией с искусством фокусника на глазах у Марьи, подтверждала практическую выгоду того, что советовала Евдокия. А почему бы и не попробовать, не испытать счастье? — подумала Марья.
И через две недели Марья вместе с Евдокией, с группой так называемых туристов или челноков, осваивала стамбульский рынок и гипнотизерские приемы над таможенниками. По своей природной цепкости к труду она скоро вошла в роль торговки, частично приспособила в подручного мужа, и зажили они новой торгашеской жизнью, не подозревая того, что именно жизнь свою, а не турецкие товары, и вынесли на рынок, А тот, кто рынок превратил в могущественного идола, в товар превращал самого человека.
Два раза Марья брала в поездку с собой Софью, но на третий раз Софья отказалась, объяснив свой отказ таким резоном:
— Боюсь я по разным Турциям ездить — рэкетиры, таможенники, другие вымогатели разные… Нет, лучше уж я по домашнему делу — в Москву, и безопасно, и расходов меньше. Почти одно на одно по выручке и выходит.
У Софьи уже и место на рынке было заарендовано, и теперь она на торговлю ходила, как на постоянную привычную работу, хоть и волокла туда тяжелые баулы. Впрочем, вскоре баулы стал подносить и уносить с рынка Иван. Затем он приноровился сопровождать жену и в Москву, исполняя роль известного вьючного животного. Но это его не угнетало — не требовалось ничего думать, нечего было и решать. Все дело сводилось к тупому исполнению одной трудовой операции — перемещению тяжелых грузов за простое вознаграждение: два раза в неделю напиться и в пьяном забытье проспать часов по десять.
