— Почему позже? — обидчиво возразил Саша, а матери вдруг показалось, что с этим вопросом ее упрямый мальчик поднялся до поры тех мальчишек, о которых уже были сложены песни.
Матери никогда не знают, чего они хотят от своих мальчишек, — то с нетерпением ждут, когда они, наконец, повзрослеют, то необъяснимо желают, чтобы сыновья всегда оставались мальчишками возле мамы. Мальчишки, однако, всегда сами знают, что им надо делать, но, жалко, не умеют обойти свою мальчишечью беду, которая им предначертана жизнью. Это-то и причиняет боль материнскому сердцу, так как матери лишены возможности отвести от своих мальчишек беду, которую нынче подвесило над ними государство.
— Папа все время говорил, что позиция рабочего класса — самая правильная, — продолжал Саша, показывая, что он многое услышал и усвоил от папы.
Горячее и любовное откровение сына, еще подростка, еще далеко не доросшего до понимания вопросов, о которых вдруг стал рассуждать, возвысило Петра Агеевича в своих глазах. Сын сказал как раз то, что отец хотел знать — как он влияет на формирование мышления сына. И все-таки это стало для Петра Агеевича полной неожиданностью и повергло его в растерянность оттого, что о роли рабочего класса, как основного двигателя истории, он не может на понятном языке рассказать мальчишке все, что сам понимает. И от такой своей растерянности он проговорил:
— Это сложный вопрос о позиции рабочего класса и его зараз не расскажешь тебе, а уже ночь и надо отдыхать, а разговор этот отложим на следующий удобный случай.
— Ну вот, когда появляется в беседе серьезный вопрос, то сразу причина возникает для того, чтобы его обрывать — то надо подрасти, то надо отдыхать, то надо удобный случай, — обиделся Саша, искоса посматривая на старших. — Что, вы будете специально удобный случай подбирать?
Ночь глубоко обложила город сумерками и тишиной, однако заря не совсем ушла с неба, она только увела за собой облака и звезды, а свой трепетный свет распылила по всему небосводу, и он уже с полночи начинал трепетать ожиданием восхода. Прохладное от дождя дыхание полночи легонько через открытое окно надувало тюлевую штору, в комнату залетел комар и где-то докучливо зудел.
— Ты не обижайся, сын, действительно, уже ночь, — мягким, несколько просящим тоном проговорил отец. — А насчет позиции рабочего класса, так вопрос этот нынче стоит злободневно, верно. Вон тебе Катя, как будущий историк, скажет, что история ему предназначение вынесла такое. Но необходимо, чтобы рабочие это уяснили себе и проявили свою классовую твердость в своей позиции. Помочь им надо в этом, чтоб были понимание и действия. Помочь им может только организация, проще говоря, партийная организация. Такая организация уже есть, точнее, она и была, а нынче только очищается. Но требуется, чтобы они срослись — партийная организация и рабочий класс, чтобы питались одним классовым соком и вместе шли в рост.
— Мудрено, папочка, ты говоришь, — вдруг откликнулась до сих пор молчавшая Катя, молчание ее, однако, было как усвоение хорошего, интересного урока по ее любимому предмету — истории, и, хотя урок проходил не в классе, а в их детской комнате, он был все же уроком. — Ты прямо так и скажи, что есть у нас Коммунистическая партия, и рабочему классу и всем трудовым людям надо крепко держаться этой партии, — тогда они будут верно держать и свою рабочую и народную позицию. А ты, как типичный хитрец из классических рабочих — все знаешь, все понимаешь, а говоришь с нами какими-то символическими намеками, так, что догадайся, мол, сама.
Отец и мать весело рассмеялись. Отцу было очень приятно оттого, что дочь так хорошо его понимает, близко к сердцу воспринимает его скрытые мысли и настроение. А мать обрадовалась словам дочери потому, что дочка заметно выросла и возмужала в идейном направлении и уже мыслит вполне по-взрослому, но еще больше обрадовалась тому, что Катя прямо назвала предмет, о котором она сама долгое время никак не решалась сказать мужу, хотя и примечала за ним часто такое, о чем ей и надо было спросить, но до сих пор не осмелилась.
Душевное единение
Ночь за окном светлела, небо, казалось, приподняло свой восточный склон и как-то робко, тонко голубело, но звезды уже утонули в его глубине. Татьяна, не поднимая покрывала с постелей, села на кровать мужа и спросила:
— Правильно я тебя поняла, что ты приклоняешься к Компартии?
Петр сел рядом, нежно обнял за плечи жену и весело, с некоторым вызовом ответил:
— Верно ты поняла, — в голосе его однако слышалась нотка настороженной независимости.
— Ты уже подал заявление в парторганизацию? — спросила далее Татьяна и взглянула на мужа с ожиданием подтверждения ее вопроса.
Петр понял ее чувство, и в душе его поднялось такое тепло благодарности и такая сила духовной близости, какой он не испытывал с момента их первого любовного объяснения. Он в порыве благодарной нежности легко подхватил ее к себе на колени и, признательно глядя ей в глаза, сказал:
