Летом 2013-го у меня произошла удивительная встреча. После одного из моих многочисленных выступлений в еврейских общинах Германии ко мне подошла стройная моложавая женщина, представилась: Клава Левензон. Услыхав, что я пишу книгу о Кишинёве, она не могла удержаться, чтобы не поведать свою историю. Её родители, Шауль и Хава Левензон, жили до войны в Кишинёве. Семья была состоятельной, имели землю (виноградники), держали ресторан. В 1940 году с приходом Советов лишились всего, но выслать их не успели, а потому от немцев уходили пешком, как Ольшанские. Мать Клавы была беременной ею и родила её в Сталинграде, куда они добрались к октябрю 41-го. Но немцы наступали, им удалось переправиться через Волгу и двинуться дальше. Дорогой умерла пятилетняя сестрёнка.
После войны семья возвратилась в Кишинёв, где у них не осталось ни кола, ни двора. Ютились в полуподвальном помещении полуразрушенного дома на Подольской, затем их приняла к себе сестра матери, проживавшая с семьёй в одной, но довольно просторной комнате. Мебели не было. Спали втроём на полу в углу, который им выделили. Это было по тем временам неплохо, я знаю еврейскую семью (родственники Ольшанского), которая существовала в семиметровой комнатёнке, а было их пятеро, так что даже стол некуда было поставить. Клава пошла в школу. Она только окончила первый класс, когда 6 июля 49-го за ними пришли, ибо они значились в списках «раскулаченных». То, что они теперь жили на грани нищеты, не имело значения. Она хорошо помнит увозивший их товарный вагон с нарами (им удалось занять место на нижних нарах, а те, кого втолкнули в вагон последними, лежали и вовсе на полу под нарами, там даже сесть было невозможно). До сих пор у неё в ушах стоит звук-лязг засова, которым запирали дверь вагона снаружи. Открывали вагон во время стоянок, останавливались не на станциях, а на подъездах к ним. Появлялось нечто вроде полевой кухни, и им доставалось по черпаку баланды, реже – перловой каши, её называли шрапнелью. Помнит, что приходила санитарка и посыпала им волосы порошком ДДТ (от вшей).
Их эшелон прибыл в Кемеровскую область. Я сразу вспомнила историю Майи Швидкой. Попали Левензоны в большую таёжную деревню Чулеш, где жили в основном охотники-промысловики и бывшие ссыльные. Но отец работал на золотом прииске, в старинной шахте, как и Майя. И отбывали они ссылку там до 1957 года. Сходство судеб несчастных бессарабских евреев, принадлежащих, казалось бы, к разным социальным группам, меня поразило. Беда уравняла всех.
А на исходе 1940-х большинство граждан новой республики с честью несло трудовую вахту. Другая часть граждан тоже стояла на вахте: готовила и проводила аресты, очистку от «нежелательных элементов», исчислявшихся в масштабах
Наступил 1950-й. Окончивший техникум с красным дипломом, Ольшанский жаждал продолжить образование и мечтал о Московском энергетическом. Там документы приняли, но камнем преткновения стал военком. Отказавшись выдать приписное свидетельство, необходимое для предъявления в МЭИ, он грозил загнать Ольшанского, не умевшего плавать, непременно на флот, причём только на Северный, желательно – в подводный.
Ну что ж, если инженером стать не судьба, можно податься в университет на физмат. Собеседование проводил декан, профессор-физик М.А.Павлов (бывший ректор пединститута). Ольшанским он остался доволен. Тот мог уже считать себя студентом. Но тут прошёл слух, что Кишинёвский сельскохозяйственный институт объявляет первый набор на факультет механизации. Ольшанский забирает документы из университета и поступает на мехфак. Военком, скрежеща зубами и матерно выражаясь, признал, что остался с носом.
Из всех принятых на мехфак 62 % составляли евреи, среди них многие – фронтовики, а группа Ольшанского была и вовсе перенасыщена «инвалидами 5-й группы», в ней оказалось только трое русских, и, когда преподаватель по военной подготовке, полковник П.А.Копцев, появлялся за кафедрой и произносил: «Ну что, начнём, братья славяне!», его юмор встречал полное понимание. Несколько позже при Сельхозинституте открылся гидромелиоративный факультет, так его вообще называли еврейским. В ту пору даже на факультет иностранных языков пединститута ещё принимали еврейских девчат, притом – без взяток. У Ольшанского там было много приятельниц: Сарра Бузиновская, Бэлла Кацап, Мина Аранович, Фаня Копель, Шура Ройзман.
Присущая евреям тяга к образованию получила выход в послевоенные годы в Кишинёве благодаря отсутствию конкуренции со стороны местной молодёжи. За годы эвакуации еврейские подростки сменили среду, в том числе и языковую. Они жили и работали среди русских, русский язык стал для этого поколения своим. Местная же молодёжь ещё не владела русским языком настолько, чтобы «потянуть» обучение в вузе. Приняли многих, но приехавшие из молдавских сёл почти сразу «отсеялись».
