Сейчас ему самому не верится, как у него хватало сил и на вечеринки с танцами, а танцевать он любил, и на посещение филармонии (записался в Университет музыкальной культуры), где лекции музыковеда Марка Мануйлова сопровождались фрагментами из музыкальных произведений в исполнении камерного оркестра. В 1950-м в городском саду была возведена крытая сцена, где играл симфонический оркестр филармонии под руководством профессора Милютина. Перед концертом всё тот же неутомимый просветитель Мануйлов рассказывал публике, разместившейся на скамейках, об исполняемом произведении и его создателе. Эти концерты под открытым небом происходили в летнее время.
Освоив азы музыкальной культуры, будущий инженер-механик старался не пропустить концертов столичных знаменитостей. В Кишинёв солисты из центра приезжали охотно, поскольку симфонический оркестр города отличался высоким профессионализмом, многие оркестранты получили образование за границей: в Вене, Берлине, Бухаресте, работать с ними было легко и приятно. Иногда оркестром руководили приезжие дирижёры из Большого театра – Голованов и Файер. Конечно, это был праздник. Молодому Ольшанскому довелось побывать на сольных концертах Марии Гринберг и Святослава Рихтера, Вероники Дуловой и Даниила Шафрана, Якова Флиера и Виктора Пикайзена. Он слышал Лемешева и Козловского, Рейзена и Нэллепа, Лисициана и Шапочникова, Барсову и сестёр Масленниковых, Ирину и Леокадию. Он с упоением вдыхал воздух высокого искусства. Русские оперы «Иван Сусанин», «Князь Игорь» произвели неизгладимое впечатление.
Книги Исаака тоже манили, но читать приходилось урывками, времени не хватало. Но обозначились любимые: «Овод» Войнич, «Мартин Иден» и рассказы Джека Лондона. Их дух соответствовал внутреннему настрою несостоявшегося сиониста-бейтаровца.
Вспоминая о студенческом товариществе в книге «Полвека – как один день», посвящённой их выпуску, изданной в 2005 году в Израиле его сокурсником, доктором наук Лёней Бронфманом, Ольшанский пишет: «Общежитие нашего факультета только строилось, а пока приезжие ребята устраивались как могли. Лишь немногие жили у родственников, остальные снимали „углы“. Неподалеку от нашего дома в Петровском переулке снимали комнатушку четверо наших ребят, поступивших на факультет после окончания техникума в Сороках: Гица Круду, Борис Чайковский, Миша Чебан и Аркадий Гринберг. Я частенько заглядывал к ним. Жили они трудно, перед стипендией – так просто впроголодь, трое „заработали“ туберкулёз. Поскольку я работал, у меня водились небольшие деньги. Я покупал картошку, пару селёдок, буханку хлеба, бутыль
В первое послевоенное десятилетие в Кишинёве антисемитизма на государственном уровне не ощущалось. В эту пору евреи вносили огромный вклад в возрождение города. Не было такой области, где они бы себя не проявили, демонстрируя при этом незаурядные организаторские, интеллектуальные и профессиональные качества. Многие достигли высокого положения в своей отрасли, становились начальниками отделов, цехов, старшими инженерами и технологами, чего прежде в Бессарабии не наблюдалось.
Между тем в послевоенные годы в центре и по стране в целом («от Кремля до самых до окраин») назревали и разворачивались события, смысл которых рядовым гражданам на периферии, особенно там, где советская власть ещё не успела пустить глубокие корни, был далеко не ясен. Ольшанский слушал радио, листал газеты, но ещё не научился читать между строк. Новые выражения: «доктрина Трумэна», «план Маршалла», «превентивная война» его не очень задевали. Но вот когда в прессе стали писать о «холодной войне», стало тревожно. Ужасы войны ещё не забылись. Тот, кто помнит 50–60-е годы, подтвердит, что все разговоры о политике заканчивались заклинанием: «Только бы не было войны!»
