Признаюсь, я стала после этого разговора смотреть на Пилата другими глазами, да и Боршевич раскрылся с новой стороны. Людей, подобных доценту Пилату, я больше не встречала. Он в одиночку противостоял государственной идеологии, направленной на замалчивание Холокоста (мы-то долго и слова этого в Союзе не слышали). Даже на официальном памятнике жертвам в Бабьем Яру не упомянули евреев, а обошлись обобщением – «Погибшим советским гражданам». А Пилат бросал вызов неправедной власти, когда писал на своих памятных табличках: «Замученным евреям». О нём всегда с доброй улыбкой говорила Галина Лысенко, преподаватель моей кафедры, он был её учителем в 17-й железнодорожной школе. Его книжечку «Из истории еврейства Молдовы», изданную в 1990 году в Кишинёве ассоциацией ветеранов войны, труда и сионистского движения при обществе еврейской культуры, мы привезли с собой на берега Рейна. А сам он перед отъездом в Израиль сумел сделать ещё одно доброе дело: при еврейской библиотеке имени Мангера создал музей, заложил его основы. И вот ещё: Пилат составил карту тех местечек, где зверствовали румыны, осуществлявшие казни и депортации евреев. Этой картой пользовались в дальнейшем историки Холокоста в Бессарабии и Транснистрии. И на вопрос, к которому мы подбираемся: «что делали евреи, чтобы сохранить еврейство?», Пилат мог бы ответить, что он не изменил еврейству и положил силы и здоровье, чтобы память о погибших евреях Бессарабии не умерла вместе с ними. Таких людей, как недавно скончавшийся в Израиле Пилат, как преданные идишу и Израилю поэты Лев Беринский, Вэлвл (Владимир) Чернин, Александр Бродский, Моисей Лемстер, как Борис Сандлер, уже 13 лет возглавляющий в Нью-Йорке старейшую газету на идише «Форвертс», – таких немного, это подвижники, усилиями таких личностей и живёт еврейство.
Что касается еврейского большинства, то до начала перестройки в Молдавии оно оставалось индифферентно к судьбе идиша. Трудно говорить о еврейской культуре этой поры, когда само слово «еврей» стало почти табуированным. Да, еврейская культура расцвела было в Бессарабии между двумя войнами, но в советское время почти совсем увяла. Теперь же складывался новый субэтнос – «русскоязычные евреи». Довид Кнут и юный Ольшанский помнили еврейско-русский воздух Кишинёва. После войны ещё некоторое время можно было говорить о русско-еврейском многоязычии, затем – только о нарастающем русском одноязычии евреев. Но по-прежнему не имела возможности развиваться русско-еврейская культура.
Недавно по Интернету я с горьким чувством смотрела фильм «В поисках идиша», снимавшийся по городам и местечкам Белоруссии при участии известного учёного и барда Александра Городницкого. Его повела в дорогу память о многочисленной могилёвской родне, которая нашла свой конец в двух ямах (на стариков пуль пожалели, зарыли полуживыми). Мой дедушка Лейб Иоффе был родом из Горок, но я отроковицей, зная только о ленинских Горках, часто приговаривала, поглаживая его лысину: «Деда Лёва из-под Могилёва». Городницкий, двигаясь по белорусскому маршруту, идиша не услышал и написал: «Только наружу из дома выйдешь,/ сразу увидишь: кончился идиш,/ кончился идиш, кончился идиш./ Там, где звучал он прежде обильно,/ нет его больше». Сегодня в Кишинёве он тоже больше не звучит. С идишем покончено. И особенный воздух исчез.
То, что евреям уделяется в книге большое место, не должно удивлять, тем более вызывать неприятие, поскольку Кишинёв долгое время был наполовину заселён евреями, и даже после войны еврейское присутствие оставалось в этом городе весьма заметным. И вообще, если верить Николаю Бердяеву, «еврейский вопрос – это ось, вокруг которой вращается история». Правда, советское руководство заявляло, что в нашей стране «еврейского вопроса» не существует. И вообще, зачем какая-то ось, когда есть властная вертикаль?!
Разговор построим вокруг обоюдоострых вопросов: «Что сделали с евреями?» и «Что сделалось с евреями?». Это не просто лингвистическая казуистика. Речь пойдёт о государственной политике по отношению к евреям, которой была посвящена
