К началу 1980-х годов в республике устроиться на работу еврею было непросто. Тех, кто уже работал, не трогали, но войти в штат вновь было очень сложно. Моя кафедра была «перенасыщена», трое «инвалидов 5-й группы» (полукровок тоже считали) были приняты по инициативе ректора, академика педнаук Н.П.Кириченко. Это были выпускники Кишинёвского университета, отличники, но не это стало решающим аргументом. Они оказались детьми старейших и уважаемых евреев-бессарабцев, за них хлопотали и ручались молдаване, занимавшие высокие должности. Из ходатаев мне известна Агриппина Крачун, секретарь Президиума Верховного Совета МССР. Она была из Правобережья и в конце 1930-х годов окончила лингвистический факультет Тираспольского пединститута вместе с моим ректором Н.П.Кириченко. По её просьбе и были приняты на кафедру ассистентами Аркадий Менин, Людмила Гозун и Ада Розенштрах, родителей которых она отлично знала. Все трое окончили затем московскую аспирантуру и стали доцентами.
Мне по собственной инициативе удалось принять на работу только одного «инвалида 5-й группы». Вышеупомянутая Рита Клейман, выпускница КГУ, привлекла моё внимание ещё студенткой, ко мне попала на отзыв её конкурсная работа о Достоевском, где она широко использовала труды опального Бахтина, введённый им термин «хронотоп», что меня подкупило. Человек несомненно способный, она долго занимала должность библиотекаря в Академии наук, работая почасовиком при кафедре русской литературы в университете, но надежды войти там в штат не было никакой, поскольку отсутствовала «волосатая рука», к тому же по документам она была Ривкой Янкелевной. Родители, выходцы из местечка, так необдуманно назвали единственную дочь. И сидела бы она в сыром подвале среди плесневеющих книг долго, если бы не поменяла имя-отчество, а я не повела бы осаду нового ректора И.Г. Боршевича и не соблазнила его тем, что у Клейман уже готова кандидатская диссертация и мы получим дипломированного специалиста, который к тому же не потребует квартиры. Словом, своего добилась. А она и впрямь защитила сначала одну, а затем, уже после моего отъезда, и вторую диссертацию.
Но когда я попыталась принять еврейку на должность лаборантки (у нас сменились за год три работника, и я искала надёжного), то ректор не выдержал: «Неужели Вам и в лаборанты нужна обязательно еврейка? Вы не представляете, сколько я слышу нареканий наверху из-за национального состава Вашей кафедры! Так и говорят: – Развели, понимаешь, синагогу, товарищ Боршевич!» Я посочувствовала ректору, настаивать не стала и удалилась, исполненная гордости: оказывается, возглавляю не просто кафедру, а синагогу!
Уже в 70-е годы поступить еврейскому выпускнику в институт было проблематично. Были специальности, куда евреи вообще не попадали, а если и оказывались в числе принятых, то или по высокой протекции, или за солидную взятку. Даже процентные нормы приёма царского времени теперь не действовали. Еврейской молодёжи почти совсем перекрывали кислород. Это я могу утверждать со всей ответственностью.
В советскую эпоху, в условиях почти полного разрушения традиционной еврейской культуры, базировавшейся на иудаизме, важнейшим, а иногда и единственным фактором, который не позволял людям забыть о своём еврействе, был антисемитизм. Пусть это звучит парадоксально, но именно ограничения, преследования по этническому признаку способствовали пробуждению «спящего» или ослабленного этнического самосознания. Тебе напоминали, не давали забыть, что ты еврей.
Ну что ж, здесь уже достаточно сказано об украденном воздухе, о том, «что сделали с евреями», пора перейти к вопросу о самоидентификации, остановиться на внутриеврейских процессах. Власти произвели уникальную операцию: научили евреев бояться и стыдиться своего еврейства, отрекаться от собственного имени, от отца с матерью и от своего народа. Кто мог, менял имена и отчества на русифицированные, а кому удалось и национальность в паспорте изменить – почитали это за большое везение. Это уже из области, «что сделалось с евреями». Большинство советских евреев считало, что им лучше оставаться «неопознанными».
Так писал Ян Сатуновский в 1962 году. Обвинять евреев СССР в конформизме, в том, что многие пытались забыть о своей национальности, не поднимается рука. Страна, в которой нужно скрывать свою национальность и тем более стыдиться её, – недостойная страна!
