Один из лидеров сионизма, Владимир (Зеев) Жаботинский, Жабо, как его называли сподвижники, сто лет назад предостерегал еврейскую интеллигенцию от проникновения в культуру других народов, от активного участия в её развитии. В своё время он начинал как надежда русской литературы, его называли «золотым пером журналистики». 1903 год, год кишинёвского погрома, стал рубежом в его жизни. Вступив в сионистскую организацию, он с этого момента и до последних дней посвятил себя возделыванию еврейского национального сада. Русский писатель М.Осоргин сетовал, что «национальные еврейские дела украли орла Жаботинского у русской литературы». Жаботинского это не печалило. Он не хотел больше служить чужой культуре: «Все культурные ценности, созданные евреями в галуте, – чужое достояние». Считая еврейскую ассимиляцию естественным процессом, он делал всё возможное для возвращения ассимилированных евреев к национальным истокам. Но сам Жаботинский покинул Россию до революции и оказался человеком свободным, а евреи в большинстве своём остались под железной пятой тоталитарного государства. Они были загнаны в угол и в меру сил и способностей, заметим, немалых, поднимали целину чужой культуры. В силу своей пассионарности и таланта они зачастую опережали, превосходили молдаван (речь идёт о послевоенной Молдавии). Однако чем больше они старались, тем сильнее раздражали менее удачливых и всегда оставались чужими.
За многие века рассеяния евреи научились уважать культуру народов, среди которых проживали, не просто уважать, но проникаться её духом. Это относится и к бессарабцам. С детства евреи впитывали традиции и культуру народов, живущих рядом. В местечках они жили среди молдаван и, естественно, знали их язык, обычаи. В Кишинёве это было русское, а в годы между войнами и румынское окружение, евреи вписались в него, хотя последнее не стало настолько своим, чтобы возник особенный еврейско-румынский воздух. Нет, Кишинёв продолжал дышать особенным еврейско-русским воздухом. И возник он не только из способности евреев приспосабливаться и впитывать культуру коренного народа, но и потому, что здешние русские, многие из которых в этих краях тоже считались пришельцами (я сейчас не веду речь о давних временах, когда на этой земле проживали представители славянских племён), приняли евреев. Русские приняли их, когда многие евреи вошли в городское общество как его уважаемые члены, будучи людьми состоятельными и самостоятельными, проявляющими заботу не только о своём кошельке, но и о благе общества. Евреи стали вхожи в русские дома. Дошло до того, что появились ещё редкие в то время смешанные браки русских с евреями.
Изучая последнее время весьма сложные отношения евреев Германии с немцами, результатом чего стала моя книга «Евреи и немцы в контексте истории и культуры», выдержавшая два издания в Петербурге (2006, 2009), я убедилась в том, что даже в конце XIX – начале ХХ века, когда евреи стали играть заметную – если не ведущую – роль в экономической и культурной жизни Германии, там не возник и не мог возникнуть еврейско-немецкий воздух, хотя и появилось много смешанных браков. А ведь идиш гораздо ближе немецкому языку, нежели русскому, он и относится к германской группе языков. Да и жили евреи рядом с германцами/немцами 2000 лет, а не 200 – как в России. И гражданские права евреи там обрели раньше: вначале при Наполеоне, а окончательно – при Бисмарке. А вот особый воздух не возник. Более того, немецкие евреи отказались от своего языка, перешли на немецкий и упорно его держались даже в Палестине, после прихода Гитлера к власти. Немцы же терпели евреев до поры до времени, но о появлении еврейско-немецкого воздуха и речи не могло быть.
Поэтому я напряглась, читая заметку о Кнуте моей бывшей, ныне покойной, коллеги Риты Клейман, которую обнаружила в небольшой книжечке «Культурное наследие евреев Молдовы» (2010), примечательную разве тем, что выпущена она была в Кишинёве на средства Голландского еврейского гуманитарного фонда. Специалист по Достоевскому, вынужденная писать о евреях (новая должность обязывала), автор заметки, комментируя известное двустишие Довида Кнута, упорно называя его при этом Давидом, предложила свои варианты «этнокультурного интеграла»: «Особенный, молдавско-русский воздух» или «Особенный, цыганско-русский воздух и т. д.», убеждая, что «это тот воздух нашей духовной культуры, это тот „дым отечества“, которым все мы дышим». Спорить, увы! не с кем, разве что заметить: сервильность без границ не способствует научным открытиям.
