Утраченный воздух полностью

В июне 1971 года в Кишинёве состоялся «процесс девяти». Он был в одном ряду с ленинградским («самолётным») и рижским процессами. Кишинёвцам даже приписали сговор с «самолётчиками». Всех участников обвиняли в сионистской деятельности. В одном из проектных институтов Кишинёва был похищен ксерокопировальный аппарат «Эра» для изготовления учебников по ивриту. Но обвиняли молодых ребят и в том, что они печатали националистическую литературу на русском языке: исторический роман «Исход» Леона Юриса, который перевела на русский язык племянница казнённого Давида Бергельсона, роман «Маккавеи – братья мои» вышедшего из компартии США Говарда Фаста, книгу Уинстона Черчилля и его сына Р.Черчилля «Шестидневная война». При обысках у них изымали учебники иврита, книги погибшего в рижском гетто историка С. Дубнова, тома старой Еврейской энциклопедии, израильские открытки. А «Сборник молитв, обря-

дов и религиозных законов еврейского народа» сочли в КГБ Молдавии «по своему содержанию реакционным» и постановили сжечь. Смельчаки, в том числе А. Гальперин, А. Гольдфельд, Х. Кижнер, А. Вослен, Г. Шур, С. Левит, Л. Трахтенберг, получили разные сроки – от пяти до одного года лагерей. Теперь антисемитизм прикрывался борьбой с сионизмом. Между евреем и сионистом был поставлен знак равенства. Но репрессии не устрашили, а наоборот, способствовали пробуждению национального самосознания молодых евреев.

Власти держали в поле своего неусыпного внимания не только просионистские группы, но и богемную молодёжь, возможно, не столько антисоветски, сколько анархистски настроенную, во многом вообще аполитичную. Сказать, что это была организованная группа, трудно, правда, они были членами литературного объединения «Орбита», которое создал при газете «Молодёжь Молдавии» Рудольф Ольшевский. но они кучковались, тусовались, при встречах читали друг другу стихи, свои и чужие, нещадно дымя и потягивая при этом не только вино, но и кое-что покрепче, так что, случалось, вырубались и засыпали тут же на месте сбора. Настоящими поэтами из них, как показало время, были Евгений Хорват (покончил с собой в эмиграции в Германии в 1993 году) и Катя Капович, в 1979 году ещё «тинэйджеры» (по Сэлинджеру). Завсегдатаями встреч были Миша Дрейзлер и обаяшка с гитарой Александр Фрадис, он был старше остальных лет на шесть и явно претендовал на роль лидера, претендовал, но не тянул. Время от времени появлялись Панэ, Абалович, Филиппов. Под гитару пели песни Галича, Кима, Визбора, Клячкина. Всех объединяло желание сбросить оковы и вырваться за рубеж, что и осуществили со временем все, кроме Дрейзлера, избравшего профессию журналиста. Компания богемной молодёжи часто собиралась на квартире у Ларисы Костиной. Она была постарше их, жила отдельно от родителей и преподавала эстетику в Институте искусств. И все они, как выяснилось, были «на крючке».

Маленькую, хрупкую, черноглазую Ларису я хорошо помню, поскольку иногда приглашала её поработать у нас в пединституте в качестве почасовика. Она вела себя сдержанно, в ней ощущалась независимость. Только сейчас я поняла, что часть той богемной компании мне была известна, просто я никогда не «сводила» их вместе. Нагловатого Мишу Дрейзлера я запомнила как выпускника университета, где я оказалась в то лето председателем государственной экзаменационной комиссии. Он звёзд с неба не хватал, путался в элементарных вещах, но я никого из студентов в жизни не «завалила», и Миша получил свой диплом. Виктор Панэ вообще был моим студентом, учился на филфаке, ничем особенно не выделяясь, когда мы гнездились в помещении школы на Рышкановке. Тем более я обрадовалась, увидев в журнале «22» его повесть рядом со своим эссе.