На предприятиях проводились собрания, где отъезжающих исключали из партии, клеймили как предателей, изменников родины, морально унижали. Как правило, это были открытые партсобрания с привлечением «широкой общественности». На одном таком собрании мне довелось побывать. Парторг факультета Антонина Баркарь, зная повестку дня, уселась рядом со мной и сотрудниками моей кафедры и, сидя к нам вполоборота, наблюдала за нашей реакцией. Я приготовилась к привычной работе: проверять контрольные работы заочников, но не успела углубиться в них, как вдруг выяснилось, что предстоит разбор «личного дела» – исключение из партийных рядов студента факультета физвоспитания, выезжающего в Израиль. Пришлось спрятать тетрадки в портфель. Собрание шло вяло. Обвиняемый спортсмен имел жалкий вид, причины своего решения объяснить не мог, бубнил, как отец Фёдор из «Двенадцати стульев»: «токмо волею пославшей мя жены». Словом, являл собой позор нации. Слушать его было стыдно, я сидела молча, опустив голову. Председатель собрания, заведующий кафедрой истории КПСС, пребывая в привычном подпитии, дремал. И вдруг мерный рокот зала прорезал истерический крик вахтёрши Тюниной: «Тут явреи сидять. Чиво молчат? Пущай они скажуть!»
Все замерли. И тут вскакивает доцент моей кафедры Алик Менин, молодой, красивый, артистичный еврей, и, весь побелевший, взлетает на сцену, где восседает президиум. Вместо того чтобы клеймить отъезжающего недоумка (какого чёрта он вообще пришёл на собрание?!), Менин не без пафоса вспомнил своё пионерско-комсомольское прошлое, назвал происходящее «средневековым шабашем», заткнул рот Тюниной, ошеломив её вопросом: «Может ли быть у коммуниста-интернационалиста национальность?» В зале поднялось нечто невообразимое. Председатель проснулся и ошалело уставился в зал, широко распахнув рот, но не находя нужных слов. Сидевшая рядом со мной доцент Мила Гозун, комментируя происходящее, обратилась ко мне с риторическим вопросом: «Вы и дальше будете утверждать, что Кафка – модернист, а не реалист?»
Самое интересное произошло через два дня, когда моя лаборантка, отсутствовавшая на собрании, улыбаясь, спросила меня: «Так всё-таки, Грета Евгеньевна, признайтесь, Кафка – модернист или реалист?» Я поняла, что мне «сдают» агента Тоньку Баркарь. Раньше я знала лишь, что на ней клейма негде ставить из-за сходства с дочками фабриканта Бербера, что жили до войны на Георгиевской улице, а тут выяснилось, что она ещё и стукачка. Впрочем, одно гармонично дополняет другое.
Ольшанский запомнил заводское собрание, где инженер Волховитинов требовал ставить к стенке неблагодарных евреев, отъезжающих в Израиль, этих гнусных отщепенцев и предателей родины. Прошло несколько лет, и этот воинствующий патриот, собравшись выехать с женой-еврейкой в США, пришёл к Ольшанскому просить три килограмма гвоздей, чтобы упаковать в ящики «нажитое непосильным трудом». Инженер «Микропровода» бесплатных гвоздей, как вы понимаете, не получил. Пришлось идти в скобяную лавку и тратить денежки. Конечно, сейчас об этом можно писать с иронией, но тогда было не до смеха.
Массовый отъезд евреев из Кишинёва, который начался в 1970-е годы, остановить уже ничто не могло: ни требования выплатить немалые деньги за полученное образование, вернуть государственные награды, в том числе боевые (приятель Ольшанского Герой Советского Союза Саша Машкауцан, уроженец Оргеева, должен был сдать золотую звезду Героя). Запрет на вывоз семейных реликвий и книг довоенных лет издания, придирки и издевательства чиновников (получить любую справку отнимало столько сил, что их хватило бы на покорение Джомолунгмы), необходимость сделать настоящий евроремонт в покидаемой квартире, – через всё это проходили решившиеся на отъезд. «Как же надо ненавидеть это государство, чтобы оставить квартиру после такого ремонта!» – то ли поражался, то ли восхищался Жванецкий. Не останавливали ни угрозы, ни случаи нападения на квартиры отъезжающих с целью грабежа, заканчивавшиеся если не увечьями, то инфарктами хозяев, ни разбойничьи налёты на автобусы по дороге к пограничному контрольно-пропускному пункту в Леушенах. Как сказал попугай хозяину, которому не разрешили вывезти любимую птицу: «Хоть тушкой, хоть чучелом, но ехать надо!» Отъезд продолжался, тем более что разрешения на выезд стали разменной монетой в политической игре советского руководства со странами Запада. Один из анекдотов: «Как в Кишинёве называется ОВИР? – Молджидсбыт».
К этому времени в политике государства по отношению к евреям стал использоваться не только кнут, но и пряник. Послабления по части языка идиш зашли настолько далеко, что в 1981 году в Москве при Литературном институте имени Горького открылись двухгодичные Высшие литературные курсы Союза писателей по еврейскому языку и литературе. И в первый же набор (группу из пяти человек) попали наши бессарабцы.
