Понимая значение для бессарабцев просвещения и образования, Карл Шмидт всемерно поощрял строительство и деятельность гимназий, училищ и школ. При нём было построено новое здание женской гимназии, новый корпус мужской классической гимназии № 1, основанной ещё в 1833 году, и новое здание мужской гимназии № 2, которое расположилось рядом с Казённой палатой на Александровской (в ней сейчас – корпус Политехнического института), заняв почти целый квартал до улицы Инзова (ныне – Лазо). При румынах (в 1920-е годы) в здании элитной мужской гимназии № 2 разместилось военное училище, оно не сохранилось. При советской власти – на этом месте построили здание КГБ. Завершала гимназический комплекс домовая церковь, детище архитектора М. Сероцинского. По желанию главного жертвователя почётного попечителя гимназии К.А.Наместника, храм получил имя равноапостольных Константина и Елены. К.А.Наместник стал первым старостой церкви, а когда он умер в 1905 году, то был погребён, как завещал, в склепе под церковью. При Советах в ней разместился планетарий. Что стало с иконами, утварью и останками первого старосты, можно только догадываться. В 90-х годах планетарий неожиданно сгорел, а после пожара здание было передано Церкви.
В 1895 году открылось профессиональное училище для девочек из бедных еврейских семей. Инициаторами его создания были сёстры Рашкован, Мария и Сусанна. Двухэтажное здание выстроили за два года, на средства семьи Мичник в память об их рано умершей дочери. При доме были открыты портняжная и кожевенная мастерские. Первоначально в училище обучались 50 девочек. Директором училища вплоть до 1940 года была Ревекка Николаевна Добрускина.
Сохранились воспоминания о Кишинёве художника Мстислава Добужинского, отец которого, офицер, в 1886 году был переведён из Петербурга в Кишинёв командовать 5-й батареей 14-й артиллерийской бригады. Это воспоминания мальчика-гимназиста, который прожил там два года. Они заслуживают доверия, поскольку отличаются непосредственностью, это своего рода зарисовки с натуры. Показательно, что после Петербурга Кишинёв, в который он попал в августе, показался мальчику деревней с жалкой речушкой в сравнении с Невой. «Я увидел маленькие домики-мазанки, широкие улицы и страшную пыль (которая потом сменилась невылазной грязью), визжали и скрипели арбы своими допотопными дощатыми колёсами без спиц, на этих «колесницах» возлежали черномазые молдаване в высоких барашковых шапках, лениво понукавшие невероятно медлительных волов: „Цогара, цо-цо“. Евреи катили тележки, выкрикивая: „И – яблок, хороших виборных, мочёных и – яблок“. Вдоль тротуаров, по всем улицам, тянулись ряды высоких тополей, всюду бесконечные заборы – плетни, и веяло совсем новыми для меня, какими-то пряными запахами».
Любопытны наблюдения будущего художника за переменами в природе Кишинёва при смене времён года: «В первую зиму после Петербурга Кишинёв был засыпан глубоким снегом. Мы иногда гуляли с отцом в большом городском саду, и я забавлялся, как тучи ворон и галок, когда мы хлопали в ладоши, снимались с голых деревьев и носились с карканьем и шуршанием крыльев, что мне напоминало наш петербургский Летний сад». «Весной Кишинёв необычайно похорошел. Уже в конце февраля стало теплеть, и вскоре все фруктовые сады, в которых утопал город и которыми были полны окрестности, ещё до листвы покрылись, как облаком, белым и бледно-розовым цветением черешен, яблонь и абрикосовых деревьев. Мы с отцом часто ездили в коляске за город и любовались этим странным и очаровательным пейзажем». «Осень принесла новые удовольствия, главным было – ездить в Архиерейские сады в окрестностях Кишинёва, где монахи позволяли мне угощаться виноградом и есть, сколько влезет, и я ложился под лозу и, нагибая гроздь к себе и не отрывая, объедался этими сочными чёрными ягодами».
Отец Добужинского снял одноэтажный дом с высокой крышей, большим двором и огромным фруктовым садом. Поскольку это был типичный кишинёвский двор состоятельного горожанина, интересно познакомиться с его описанием: «Наш сад, который летом стоял весь в розах, теперь был полон фруктов: у нас зрели райские яблочки, черешни, вишни, абрикосы и росло развесистое дерево с грецкими орехами. <…> За год наше пернатое население расплодилось, и двор весь был полон звуков – кудахтанья, гоготанья, кряканья; стрекотали цесарки, забавно шипели «шептуны» (тёмно-синие огромные утко-гуси) и голосисто распевали петухи. Были у нас и белые куры – „корольки“, лилипуты, с очень задорным крошечным петушком, необыкновенно гордо выступавшим. <…> В саду на свободе ползали большие черепахи, клавшие в землю продолговатые яйца, откуда вылуплялись миниатюрные черепашки с длинными хвостами; жил у нас также суслик и уж». Конечно, в пределах Кишинёва сегодня не встретить уже такого поместья, но в пригородах, тем более сёлах – сколько угодно, разве что без черепах и сусликов.
