Хотя к этому времени многие улицы города были замощены булыжником, пыль и грязь основательно донимали его обитателей. Добужинский вспоминает: «Мы жили довольно далеко от гимназии, и первое время отец по дороге на службу отвозил меня в гимназию в своей казённой коляске и заезжал за мной после уроков. Когда я ездил один, то, догоняя моих товарищей, месивших грязь, забирал их к себе, и экипаж подъезжал к гимназии, обвешанный гимназистами, что производило большой эффект. Если я ходил пешком, то грязь засасывала калоши». Могу засвидетельствовать, что и сто лет спустя в Кишинёве летом было пыльно, осенью и по весне грязно, в некоторых местах без резиновых полусапожек было не обойтись.
К приезду Добужинских в городском саду уже был открыт памятник Пушкину, учащиеся гимназии участвовали в торжествах. Стихи поэта заучивали на уроках. Художник упоминает о том, что с отцом вечерами они говорили о Пушкине, который был отправлен царём в эту Тмутаракань. В Кишинёве они тоже скучали по родным северным краям.
Весьма существенны свидетельства Добужинского о порядках в местной гимназии. Поскольку в 1-й гимназии, более аристократической, свободных мест не оказалось, его приняли во второй класс 2-й мужской гимназии. Обучение велось на русском языке, но изучались древние языки – латынь и древнегреческий, а также французский, немецкий и румынский. Тогда гимназия помещалась в старом длинном одноэтажном здании с большим садом и двором. В новое здание на Александровской гимназия переедет в 1895 году, после отъезда Добужинских. «Меня усадили в классе на первую скамейку рядом с рыжеватым Рабиновичем, он и остался моим соседом и сделался приятелем, – вспоминает Мстислав Валерианович. – В классе было много еврейских мальчиков, караимов, немцев и молдаван, меньше всего было с русскими фамилиями, и вообше 2-я гимназия – наша – по сравнению с 1-й была весьма демократической, все были одинаковыми товарищами; были мальчики из богатых семей, как англичанин Горе и румын Катаржи, были и очень бедные, как сын кузнеца Антоновский и извозчика – Гесифинер».
Семидесятые годы XIX века были отмечены значительным увеличением числа евреев-учащихся в общих учебных заведениях и созданием значительного слоя дипломированной интеллигенции. Убийство Александра II, который не был антисемитом и был даже расположен к евреям в первые годы своего царствования, ознаменовало начало значительных перемен в политике царского правительства по отношению к евреям. Если прежние указы способствовали распространению среди евреев светского образования, то при Александре III, человеке малообразованном, антисемитски настроенном, доступ евреев к высшему и среднему образованию был ограничен «процентной нормой», которая с 1887–1888 учебного года стала источником тревоги, горечи и слёз для нескольких поколений еврейских молодых людей и их родителей. А во времена Добужинского в Кишинёве ещё не было процентной нормы.
Гимназия дышала уже русско-еврейским воздухом. О его присутствии говорят и воспоминания доктора Моисея Слуцкого, о котором шла речь выше. Будучи гимназистом, он дружил с Константином Балтаги, сыном православного священника, протоиерея Фёдора Балтаги, настоятеля Свято-Ильинской церкви. «В скромном домике, который он занимал, особенно в ещё более убогом флигельке, постоянно происходили собрания молодёжи обоего пола, сначала гимназистов, а потом студентов, и что удивительнее всего, постоянными участниками этих собраний были евреи». Дело было не только в том, что Ильинская церковь находилась в бедном приходе и район этот изначально был заселён евреями. Видимо, духовенство Кишинёва той поры не было настроено антисемитски. Молодых людей, собиравшихся на огонёк в домике Балтаги, сближали и профессиональные интересы. Не случайно дочь священника Маша, окончив в 1871 году гимназию, решила поехать в Цюрих изучать медицину, как и Моисей Слуцкий, двумя годами ранее поступивший в Харькове на медицинский факультет. Мария Балтаги стала первой женщиной-врачом в Кишинёве.
В подтверждение сказанного о веротерпимости в то время высшего духовенства Кишинёва хочу рассказать о семье ещё одного настоятеля всё той же Ильинской церкви, Георгия Васильевича Дынги. Его имя назвала мне недавно моя закадычная подруга (с первого класса мы сидели на одной парте одесской школы и до сих пор душевно «намертво» связаны). Аллочка Паращук показала мне фото прадеда – седобородый величавый старец в рясе с нагрудным крестом, сказав при этом, что когда-то в Кишинёве он был известным лицом в мире духовенства. И вот здесь, в Германии, работая над задуманной книгой, в «Бессарабских историях» я прочитала: «Не менее примечательной личностью являлся и протоиерей Георгий Васильевич Дынга, который прослужил в Ильинской церкви четверть века. Дом священника стоит до сих пор, старое здание на улице Бэнулеску-Бодони, 53…». Я просто задохнулась от счастья – какая находка! В «Бессарабских ведомостях» от 9 мая 1906 года я прочитала: «Награждён орденом Св. Владимира 3-й степени протоиерей Ильинской церкви Георгий Дынга».
