Обманы случались, но если они были доказаны, дело редко доходило до казённого уголовного суда. У евреев считалось грехом предать единоверца в руки государственного правосудия. Существовали суды выборных старейшин, состоявшие из трёх самых уважаемых граждан той или иной профессии – сапожников, стекольщиков, портных, торговцев и т. д. Ольшанский помнит историю, в которой был замешан хозяин мануфактурного магазина некий Брухис. Ежегодно текстильный фабрикант, чей товар успешно реализовывали в его магазине, переводил на банковский счёт хозяина сумму для поощрения приказчиков (в советские времена это называлось «тринадцатой зарплатой»). Но вот наступил заветный день, а приказчики желанных денег не получили. Как-то при случае, когда фабрикант появился в магазине, старейший приказчик задал вопрос, неужели они стали хуже справляться с обязанностями, а может быть, не дай Бог, финансовое положение фабриканта вынудило его отступить от уже сложившейся традиции? Тот был немало удивлён: он ведь перевёл деньги. Выяснилось, что Брухис всю сумму присвоил и не поделился с работниками. Дело разбирал выборный суд мануфактурщиков. Хозяину магазина пришлось заплатить приказчикам, но его репутации был нанесён непоправимый ущерб. Как говорили в таких случаях в Одессе, жадность фраера сгубила.
Понятие о чести бытовало не только в дворянской среде. Ольшанский помнил, как однажды по махале разнеслась весть о том, что молодой коммерсант, обанкротившийся и не расплатившийся с кредиторами, бросился под поезд, проходивший вдоль Бычка. Вместе с мальчишками Ицик помчался «на линию» (так называли железнодорожный путь) к месту происшествия и своими глазами увидел обезображенный труп несчастного невольника чести. Стыд заставил его уйти из жизни. Вот такая печальная история. Но бывает и другое поведение, описанное Бальзаком в его «Человеческой комедии». Барон Нусинген трижды объявлял себя банкротом и нажил на этом такое богатство, что стал известен всей Франции. «Если он проделает это в четвёртый раз, его будет знать каждый дикарь Новой Зеландии», – уверял писатель. Другие установки, другая ментальность!
Дети в бедных семьях быстро взрослеют, рано становятся самостоятельными. Семилетний Ицик уже помогал взрослым, но, улучив минуту, удирал со двора и отправлялся в центр. Его как магнитом тянуло к книжному магазину на Александровской. Однажды зимним воскресным днём мальчика, торчащего перед книжной витриной Серафимовского дома, заметила супружеская пара, прогуливавшаяся по
центральной улице. Это были богатые люди: он был в пальто на меху с бобровым воротником, дама тоже была в мехах и источала аромат тонких духов. Магазин был закрыт. Сторож с окладистой бородой, явно из липован, в овчинном тулупе важно восседал у двери, отделённой от улицы приспущенной решёткой. Мальца он не прогонял. Замёрзший мальчишка пританцовывал перед витриной, шмыгал носом и увлечённо читал по складам названия книг. Остановившись за его спиной, важный господин спросил по-румынски:
– Что ты здесь делаешь, малыш?
– Я? Читаю книги.
– Как же ты их читаешь? Они ведь за стеклом.
– А я читаю названия, а потом придумываю, что в них.
Ицик не без гордости бойко прочёл незнакомцам несколько названий, ответил, кто он, где живёт. А далее господин спросил, какие книги он хотел бы иметь. Книги в витрине были на румынском языке. Ицик назвал с десяток, а господин что-то записывал тонким карандашиком в книжечку. А потом подал листок сторожу вместе с визиткой и сказал: «Передай хозяину, чтобы завтра доставил книги по указанному здесь адресу».
У этой встречи было продолжение совершенно сказочное. На следующий день на Георгиевской показалась пролётка. Обитатели прилипли к окнам: к кому это пожаловали господа? Кучер остановился у двора, где проживали Ольшанские, посыльный вышел с большущей связкой книг. Это был подарок маленькому Ицику от богатого прохожего. На приложенной визитке значилось:
Из подаренных книг Ицику больше всего полюбилась история Гулливера в стране лилипутов. Он тогда не запомнил имени автора и только будучи взрослым узнал, что книгу написал Джонатан Свифт, живший в ХVIII веке на берегах туманного Альбиона. Когда его однажды повели фотографироваться (событие!), он взял эту книгу и держал перед собой, так что на снимке запечатлелась её красивая обложка.
