Несколько оправившись, он стал искать занятие, не привык к безделью, и хотелось хоть чем-то выразить персоналу больницы свою благодарность. Часами помогал он медсёстрам скатывать стираные бинты, на которых оставались бурые пятна от крови. Потом их «прожаривали» (стерилизовали) в автоклаве и вновь пускали в ход. В палатах лежали раненые, много неходячих. Он старался помочь: кого-то поил водой, кому-то читал письма или писал под диктовку ответы. К нему привязался один из больных, секретарь Каскеленского райкома партии, большой грузный мужчина с трубкой в горле. Говорить он не мог, только шептал. Он часто брал мальчонку в постель, и тот вспоминал, как когда-то, в раннем детстве, он забирался в кровать к отцу и любил пристраиваться на его широкой груди. Когда это было? И было ли вообще?
Через месяц Ицика выписали. Забинтованная голова походила на белый шар, только лицо было открыто. Сукровица просачивались наружу, бинт возле уха затвердел, взялся коркой. На дворе – трескучий мороз. Деревья и кусты на привокзальной площади покрылись ледяными кристаллами. Поезда брались штурмом. Щуплому пацану было не сесть в поезд, он едва держался на ногах, да и билета у него не было, его не удавалось добыть, хотя деньги на проезд ему выдали. И тут счастье ему вновь улыбнулось.
Его заметили солдаты-фронтовики, и вот он уже в их вагоне. Офицер, сопровождавший солдат, даже не прочь был взять подростка сыном полка, но очень уж он слаб, да и рана, видать, серьёзная. Когда проводник заметил «зайца», спящего под полушубком на верхней полке, он попытался его высадить, но фронтовики пообещали ссадить его самого, причём прямо на ходу, не дожидаясь остановки. Народ был лихой, и проводник притих. На прощанье мальчишке собрали вещмешок продуктов. Он расставался с попутчиками чуть не плача.
От станции Манкент до Карабулака около двадцати километров. Стужа. Ветер пронизывает. Вещмешок невероятно тяжёл. Мимо по дороге нет-нет да проезжают попутные телеги, но никто мальчика не берёт. Пропустив вперёд одну, он догоняет её и цепляется сзади за выступающую слегу. Некоторое время ему удаётся балансировать, навалившись на неё животом. Но возница замечает мальчика и охаживает кнутом. Тот падает, находит укатившуюся шапку и тащится по бесконечной дороге. В один день он столкнулся и с добротой, и с жестокостью. Ехавшие на фронт, на смерть, не были обозлены, а эти живут в безопасности, но хуже зверей. Трудно понять это подростку. Он один в чужом мире.
Ицик всё же добрался до города. В Карабулак он входит почти в сумерках. Где же искать своих? Он идёт на базар и вдруг в шуме толпы явственно слышит голос матери. Как они дошли до их жалкого жилища, не помнит. Помнит, что мать купила ему у торговки один мант (большой вареник с мясом). Кастрюля торговки была завёрнута в ватник, мант был тёплым, и он его съел там же, на месте. При виде продуктов из его вещмешка домашние теряют дар речи: они давно голодают. Тётю уже не спасти, она умрёт через несколько дней от дистрофии. Проснувшись поутру, Исаак отдёргивает руку от её уже остывшего тела (спали все рядком, на глинобитном полу, прижавшись друг к другу, так теплее). Могилу выкопать по-настоящему он не смог, земля промёрзла, похоронили на глубине менее полуметра. Его бил озноб и качало. Дорога на Карабулак, которую он одолел пешком, обернулась новым воспалением лёгких. Вы́ходила его хозяйка пристройки, в которой они поселились, старая узбечка, жена местного муллы, приносившая лепёшки и
Оправившись от болезни, Ицик начинает трудиться: нанимается копать огороды, сам разделывает склон во дворе террасами под огород, где сажает бахчевые и кукурузу. Вековой опыт молдаван странным образом проявляется в действиях иудейского отрока: он прореживает кукурузу, оставляя самые сильные растения. Аксакалы приходят поглядеть на здоровенные початки, выращенные мальчишкой, качают головами в тюрбанах, цокают языками: «Якши, Ысак, якши!»
Попытки собирать колоски или обрезки сахарной свеклы на убранном поле подчас заканчивались печально: если замечал обходчик, нещадно бил кнутом. Ицик несколько раз попадался. Зато на базаре он не попался ни разу.
Базар в военные годы был для мальчишек-беспризорников главным источником существования. Сидельников вспоминает, что там всегда, особенно летом, можно было чем-нибудь поживиться. К этому времени он попал в воровскую шайку, занимая в ней место у самого подножья. Он промышлял воровством, но не был удачлив, как другие. Случалось, сутки во рту ничего не держал. Перечитывая его книгу «Из жизни беспризорника», изданную «самопалом» в Балтиморе (выходные данные, даже год издания, отсутствуют), я не уставала удивляться жизнестойкости этого потерявшегося на дорогах войны бессарабского ребёнка, оказавшегося не просто на дне, а в преисподней.
