Среди множества эпизодов в этой книге один произвёл неизгладимое впечатление. Зима. Вечереющий базар. Мальчишка, не евший двое суток, крадёт с прилавка кусок жира и, бросившись бежать, швыряет его в заснеженный куст, чтобы не быть пойманным с уликой. Тогда забьют до смерти. Продолжая движение по базару, он ещё раз поймал удачу за хвост: ухватил у зазевавшейся торговки бутылку молока, её товарки уже закончили торговлю и разошлись, потому его никто не преследовал. И он возвращается к заветному кусту в предвкушении еды. Но над куском студенистого жира уже трудится отощавшая бродячая собака. И вот в сгустившихся сумерках на опустевшем базаре происходит схватка между зверем и подростком. Бой продолжался недолго. Оба лежали в изнеможении, при последнем издыхании, но он заставил себя подняться. Он не чувствовал боли от укусов и царапин, но видавший виды засаленный бушлат под когтями пса вовсе излохматился и штаны висели клочьями. Подобрав грязный кусок жира и выпавшую в драке, но – вот оно счастье! – не разбившуюся бутылку, он ищет укрытия, где можно в безопасности съесть свои сокровища. Забившись в щелястую будку уборной, где замёрзшее дерьмо высилось по колено, положив на него обломок найденной фанеры, он жадно вгрызается в застывший жир, едва очистив его от мусора, и при этом запивает холодным молоком с поскрипывающими на зубах льдинками. Он чувствует, как из желудка тепло разливается по телу. Вони он не замечает. Наконец-то он сыт и счастлив.
Ольшанскому тоже приходилось «шустрить» на базаре. Нет, он не воровал, но был причастен к сбыту ворованного. Заведующая сельпо, узнав, что Рахиль – портниха, стала снабжать её крадеными бинтами. На машинке они их сшивали, создавая цельное марлевое полотно, из которого Рахиль кроила платья свободного, как принято на Востоке, фасона, на кокетке, при этом марля складывалась в два слоя. Мало того, что Ицик крутил до одурения ручку машинки, сострачивая узкие бинты, он участвовал в сбыте продукции на базаре. Мать держала в руках не более одного платья, а он, вертясь неподалёку с кошёлкой, где был припрятан их ходовой товар, следил, не приближается ли милиционер. Часть вырученных денег переходила в руки поставщицы бинтов. Рисковали все: бинты в военное время были дефицитным товаром, впрочем, тогда дефицитом была любая мелочь, но бинты – это товар стратегический. Уж кто-кто, а Ицик по недавнему опыту пребывания в клинике это хорошо знал. Но угроза голода заставляла умолкнуть голос совести. Мучил страх перед арестом, а потому он искал не столь опасного заработка.
На выделенном их семье участке Исаак вырастил отличный урожай чечевицы и в том же году на этой же земле посеял просо. Поскольку чучела уже не отпугивали прожорливых птиц, съедавших будущий урожай, он стал играть роль живого пугала и охранял не только свой, но и соседние участки, за что ему перепадало кое-что из продуктов. Его приметили и позвали в колхоз. Вначале он работал с женщинами в поле. Однажды бригадир поручил им провеять на току целый бурт пшеницы, пообещав дать немного зерна за работу. Нужно было набирать зерно на лопату, подбрасывать вверх, как можно выше, чтобы оно проветривалось и сохло. Работа долгая, тяжёлая и нудная, руки затекают, пот заливает и щиплет глаза. Несколько часов они безостановочно трудились, но бригадир обманул и за работу не заплатил. Женщины стояли, понурившись, а наш Ицик, не привыкший к советскому укладу, да и малец ведь ещё, взорвался от несправедливости, впал в истерику и, бросившись к пшенице, начал смешивать провеянное зерно с сырым. Еле оторвали. К счастью, поступок этот не имел последствий, а ведь могли «закатать» мальчишку за вредительство, куда Макар телят не гонял.
Через несколько месяцев ему доверили распределение воды для полива, и, наконец, он становится учётчиком. После трёхмесячных курсов трактористов в Манкенте он сменил смирную кобылку на стального коня. Трактор часто глох, силёнок завести его не хватало. Он ждал, когда поможет кто-то из женщин, работавших в поле.
Исаак быстро научился узбекскому языку. В ту пору узбеки пользовались латинским алфавитом. Ему он был знаком с детства. Будучи едва ли ни единственным грамотным в селе, Исаак по просьбе женщин писал письма на фронт и читал прибывающие солдатские треугольники. Больше всего он боялся писем в конвертах: в них часто приходили похоронки. Читать их в сопровождении женских слёз и воплей было мучительно.
Несколько лет назад на встрече с Чингизом Айтматовым в зале
