— Чем угоститься у вас можно?
— Балычок, икра осетровая паюсная, телятина жареная, лососинка, котлетки
«Грилье».
— Балык, телятина, салат.
— Слушаюс. Что барышне пожелаете заказать?
— Апельсинов и лимонаду. Мне «белоголовой» водки, а даме бокал красного вина «Мюскадель».
Спустя несколько минут половой принёс поднос с едой.
Арсений положил на тарелку тонкий ломтик балыка, налил в рюмку водку.
Адель внимательно присмотрелась к нему и почувствовала, что с ним что-то не так.
— У тебя всё хорошо?
— Да, — Арсений откинулся на спинку стула. — Всё замечательно. — Он выпил рюмку водки и, не закусывая, закурил сигарету.
Но Адель невозможно было обмануть.
В лице Арсения не было света. Оно осунулось. И горечь. Горечь в глазах, в изгибе губ, в повороте головы. Даже в том, как он улыбался. И этот нежданный вопрос.
— Скажи, ты ненавидишь меня?
— Я просто стараюсь забыть тебя, — призналась девушка. — Хотя воспоминания о прошлом болезненны для меня.
— Я никогда и ничего не обещал тебе.
— Не обещал, не говорил, — вздохнула она. — Боже мой! Чего вы, мужчины, только не говорите, когда вам надо залезть в постель. И ты не исключение. Ты даже не понимал, что я чувствовала в такие минуты.
— Теперь понимаю. — Он наполнил свою рюмку и предложил. — Давай, как в старые добрые времена, выпьем.
— Твоё здоровье, Арсений, — она подняла бокал.
— И твоё здоровье, Адель.
Разговор не клеился. Адель, молча, ела, а Арсений допил водку и, оставив под пустым графином деньги за обед, встал из-за стола.
— Спасибо, что разделила со мной компанию. Я пойду.
Девушка печально смотрела на него.
— До встречи.
Небрежно набросив на плечи пальто, он пошёл к выходу из трактира.
По миловидному лицу Адель, медленно, потекли слёзы.
«Он не видит меня. Не видит… не любимую».
***
Солнце село за горизонт, и, Петербург окутывала ночь.
Фонарщики зажигали фонари, тусклый свет которых слабо пронизывал туманную темноту. Минувший день, по-весеннему, тёплым. Оттаявшие лужицы, в которых, днём, отражалось клонившееся к весне, солнце, теперь покрылись тонким ледком. Не смотря на сгущающиеся, мглистые сумерки, улицы столицы были оживлены.
В расстёгнутом пальто, засунув руки в карманы, Арсений брёл наугад. Нужно было возвращаться домой, а ему этого не хотелось.
Возле Мариинского театра в ряд стояли экипажи и пролётки. Слуги и извозчики поджидали господ, в это время наслаждающихся театральным представлением.
На площади перед театром, горело несколько костров, возле которых согревался и курил, рабочий люд. Иногда к ним подходил городовой, который нёс службу в этом районе. При его появлении все умолкали, но как только он уходил, рассказы и анекдоты возобновлялись, сопровождаясь оглушительным хохотом, стаканчиком красноголовой и душистым табачком.
Голуби, воркуя, бегали кругами возле людей, ожидая крошек хлеба или горсти подсолнечных семечек.
Три кота, выгнув в угрожающих позах спины, надрывными, утробными голосами, временно переходящими в фальцет, выясняли, между собой, территориальные отношения. Один из мужиков шикнул на них. Двое лохмачей моментально исчезли за ближайшим забором и только один, крупный, облезлый и чёрный, запрыгнул на заборный столб и, оттуда зелёным, подбитым, светящимся глазом бандюги, зло сверкал в сторону людей.
Арсений остановился недалеко от одного из костров. Зябко поёжившись, поднял воротник пальто и, уставился невидящими глазами в пламя.
Он стоял так минут пятнадцать, когда к нему подошёл мужик лет пятидесяти, в длинном тулупе, тёплой шапке и валенках. Подпоясан он был верёвкой, за которой торчали меховые рукавицы. По одежде было видно, что это один из извозчичьей братии.
— Барин, — обратился он к молодому Руничу. — Ты уже посинел от холода. Так недалеко и захворать. — Он махнул в сторону костра, приглашая следовать за ним. — Иди к нам.
Не говоря ни слова, Арсений двинулся вслед за мужиком. Протянул окоченевшие руки к колышущемуся под ветром пламени.
— Да ты как не в себе, барин?
Не дождавшись ответа, мужики переглянулись. Один из них плеснул в глиняную кружку согревающий напиток. Протянул её юноше.
— Возьми-ка выпей, согрейся.
— Спасибо, — замёрзшими губами произнёс Арсений.
Приняв кружку, стал пить и тут же задохнулся от жгучего напитка. Когда он зашёлся в кашле, дружный хохот мужиков, привлёк внимание городового.
Крупный мужчина преклонных лет, непримечательной наружности, неторопливо, вразвалочку, приблизился к ним.
Его ночная смена только началась и, настроение у городового было не самым лучшим. Именно в такое время случаются драки, воровство, а то, не дай Господи, и поножовщина.
Он недовольно сопел в седые усы, а строгий взгляд его чёрных глаз, сверлил мужиков.
— Что за шум? — подходя к костру, спросил он.
Смех прекратился, мужики притихли.
— Да вот, ваше благородие, Фёдор Семёнович, — учтиво заговорил один из мужиков. — Барин тут странный.
Остальные только и ждали этого. Окружив городового, перебивая друг друга, заговорили:
— Мы это… ему первачка плеснули, чтоб согрелся.
— Грех христианской душе не помочь.
— Кто же знал, ваше благородие, что он это… слабый оказался.
