» Матерь Божья, ты всё видишь. Душа, каждого из нас, грешных, видна тебе до дна. Ты знаешь, я — грешница, но я не воровка. И если это моё испытание, я пройду его со смирением. — Она опустилась на колени. — Молю тебя, милостивая матерь, укрепи мой дух… и помоги избегнуть напраслины».
***
Ещё не рассвело, когда в комнату Елены постучали.
Она подняла голову с подушки и прислушалась. Стук повторился.
— Барышня, — послышался за дверью голос горничной Наташи. — Проснитесь.
— Что случилось?
— Вам письмо.
Елена села и потянулась к прикроватной тумбочке за спичками и керосиновой лампой. Зажгла свет и откинула крючок на двери.
Наташа вошла в комнату.
— Почтальон Митрич, вчера, поздно вечером приехал. Привёз письмо.
Елена схватила её за руку.
— Письмо? Где? — заволновалась она. — От кого?
— Да я, барышня, читать не умею, — оправдывалась горничная. — Вы с Анной
Лукиничной спать уже легли. Митрич мне говорит: «Чай не телеграмма. Значит не срочно. Утром отдашь». А я так и спать не смогла, всё думала, а вдруг важное. Ведь с самого Петербургу!
— Ладно, — Елена провела рукой по волосам. — Давай его сюда.
— В летней кухне оно.
Елена натянула платье, обулась и, накинув на плечи шаль, пошла вслед за горничной.
Коротка летняя ночь. В саду уже начинало светлеть.
В летней кухне царил полумрак. У стены, над столом, перед иконой богородицы, теплилась лампадка. На выбеленной плите, чисто вымытые кастрюли и вычищенные сковородки. В углу, топчан с подушкой и одеялом. Здесь, в жаркие дни, спала Наташа.
Горничная вынула из-за иконы белый конверт. Протянула Елене.
— Ты ложись, Наташа, — уходя сказала она. — Поспи. Рано ещё.
Осторожно ступая, чтобы не скрипнули половицы, она вошла в комнату сестры.
Разметавшись во сне, Анна крепко спала. Одеяло сползло на пол. Подняв одеяло,
Елена повесила его на спинку кровати и, не решаясь разбудить сестру, вернулась к себе.
Пододвинув ближе лампу, с замиранием сердца, вскрыла конверт.
Поднесла листок к свету, и прочла: «Родные мои…»
Губы дрогнули, а глаза побежали по строчкам.
Содержание письма поразило её.
— Даша… — прошептала она.
Вскрикнув, выбежала на террасу. Спустилась по ступенькам и ринулась в сад.
Она бежала по усыпанной песком дорожке и остановилась на берегу рукотворного озера. Тоскливо посмотрела на темнеющие по берегам кусты, на силуэты деревьев вдали, на бегущую вдоль озера тропинку.
«Даша, — лихорадочно думала она. — Почему? Почему опять ты?!»
Сдвинув тёмные брови, своими бездонными глазами, она глядела на озеро и мысленно ругала себя за многолетнюю чёрствость к сестре и гордыню.
Покойные родители считали её самой разумной, уступчивой и послушной. Они очень редко делали ей замечания.
Елена никогда не вступала в спор с ветреной Дарьей. Она считала, что упрямая и своевольная сестра всё равно всё сделает по-своему.
В отличие от неё, Анна так не думала и, постоянно, пререкалась с Дашей из-за всякого пустяка.
Иногда эти споры заканчивались разбитым носом Ани. И тогда Лене приходилось становиться между ними, стараясь примирить.
— Она ударила меня! — кричала Аня. — От неё правды не узнаешь! Потому что
Дашка лжёт всем на каждом шагу! Тебе — одно, мне — другое, маме и папе — третье!
— У Даши просто богатая фантазия, — уверяла рассерженную сестру Елена.
— Да она за пень зацепилась, вот нос и расшибла! А теперь всё на меня сваливает! — топая ногами, красная от возмущения, орала Даша. — Пусти меня, Ленка, я её поколочу, чтобы не ябедничала!»
— Я видела, как ты дралась с Витей Мартовским!
— Подумаешь, — фыркала Даша. — Он разорял вороньи гнёзда! Иди, жалуйся!
— А потом, — злые глаза Ани становились хитрыми. — Ты с ним… целовалась!
— Молчи, жаба, иначе ещё получишь!
И Даша устремлялась за улепётывающей к дому сестрой, чтобы оттаскать её за косы.
Лена бежала следом.
Но они не могли долго сердиться друг на друга.
Обиды быстро забывались, и они бегали, босиком, по густой, стелющейся по земле, как пушистый ковёр, траве. Лежали на горячем песке у этого озера и, смотрели как к кромке воды, из глубины, всплывают мелкие рыбёшки, с круглыми, как глобус глазками.
Елена очнулась, когда с террасы послышались голоса Ани и старой няни. Зазвенели чашки и тарелки.
Она не заметила, как взошло солнце. Пора было идти к завтраку.
Когда завтрак подходил к концу, Елена не говоря ни слова, протянула сестре сложенный вчетверо листок.
Через минуту, задрожав, он выпал из ослабевших пальцев девушки.
— Не может быть! — вскрикнула она и заплакала.
В тот же день они выехали в Петербург.
Имение Луговое, находилось недалеко от города, и дорога не занимала много времени.
Елена напряжённо молчала, а по щекам Анны то и дело катились слёзы.
Одна из монахинь встретила их на пороге. Взгляд её строгих глаз не вселял надежду.
— Сестра Дарья в своей келье, — холодно бросила она. — Матушка игуменья разрешила вам увидеться с ней.
Идя по длинному коридору вслед за монахиней, Елена услышала чей-то, похожий на шипение, шепот.
— Посмотрите на них. У них одно лицо! Только у исчадий ада один лик. Всех их нужно замуровать в стене. Так, чтобы от них и следа не осталось.
