Небо горело от фейерверков, на улицах были накрыты столы, даже редкие ёлки уже стояли на площадях. Люди гуляли и веселились, а я думал. В моём представлении, XIX век, столетие стали и пара, нефти и угля, новая эра в жизни человечества. Все привычки и границы должны были перевернуться с ног на голову. Пусть многое уже произошло раньше, в XVIII «галантном» веке, но всё же — это некий рубеж, после которого много обязательно изменится.
Не я один так воспринимал эту круглую дату, вместе со мной подобным образом мыслили тысячи, если уже не миллионы моих подданных. Меня не покидало ощущение, что время как бы ускорялось, каждый год появлялись очередные технические новшества, та прежняя неторопливая жизнь быстро уходила, сами люди становились другими. Я только и мог надеяться, что все перемены были к лучшему. А люди… Люди праздновали эту дату, казалось бы, простую цифру, так, словно от этого на самом деле зависела их дальнейшая жизнь. Масштаб торжеств был просто невероятен.
Именно к этому дню было приурочено открытие «железного треугольника», как называли нашу новую дорогу в газетах. Железнодорожным полотном были соединены Столица, Москва и Петербург. Пусть пока в одну колею, пусть в части по вре́менным мостам, но уже настоящая железная дорога!
В столице фейерверк был таков, что несколько часов ночью в небе будто бы светило солнце. Грохот при этом был столь мощный, что невозможно было услышать даже собеседника рядом. Болтавшийся в это время при моём дворе, выпрашивающий очередные подачки брат бывшего французского короля, граф Д’Артуа, был совершенно поражён праздничным салютом и во всеуслышание заявлял, что если бы я тратит эти деньги на возведение дворцов, то смог бы построить как минимум два Версаля[1]! Врал конечно, но тем не менее расходы были и вправду весьма значительны.
Торжества длились целую неделю. Причём праздновали не только в Столице, но и во всех городах России, даже небольших. Это я мог заметить лично, ибо именно мне принадлежала честь обновить железную дорогу, объезжая все три вершины транспортного треугольника, который должен был стать основой дальнейшего роста нашей промышленности. Я останавливался на станциях и полустанках, участвовал в гуляньях и молебнах, радовался вместе со своими подданными.
Масштаб праздника был действительно колоссален — люди с просто яростной надеждой ждали новый век, который по всеобщей уверенности должен был стать временем триумфа империи и истинного счастья для всего народа.
К неудовольствию своему я вынужден был совершать это путешествие в одиночку — Ася была на четвёртом месяце. Мне было даже немного страшно — история Прасковьи стояла перед глазами, и пусть наши акушеры уверяли, что моя юная супруга была вполне здоровой девушкой, но всё же это был наш первенец, к тому же современное мастерство врачей не позволяло чувствовать себя сколь-нибудь уверенно. Так что я всеми силами пытался оградить жену от всяческих опасностей, к которым совершенно верно относил и долгое нахождение в тряском вагоне поезда. Хотя справедливости ради надо заметить, что не такой уж он был и тряский, этот вагон. Особенно по сравнению с колясками или поездками верхо́м, но тем не менее…
Моим подданным: не только москвичам и петербуржцам, но и прочим тоже, было весьма неприятно не увидеть рядом со мной беременной царицы, олицетворявшей спокойное будущее государства, но в массе своей они прекрасно понимали, что рисковать этими перспективами только ради стремления потрафить их желаниям было бы весьма легкомысленно.
Ну уж в Столице-то отказать себе в удовольствии приникнуть к зимним радостям вроде того, чтобы поиграть в снежки или вдоволь поваляться в снегу моя супруга себе точно не отказывала, и я в таких развлечениях был верным спутником Аси. Мы наслаждались отдыхом, словно вокруг не происходили события, по-прежнему меняющие ситуацию не только для императорской семьи, или для всей страны, но и для Европы, и даже для всего мира.
⁂⁂⁂⁂⁂⁂
— Дозвольте мне, государь, преподнести Вам небольшой подарок от всего сердца! Я желал вручить его Вашему Величеству ещё на Рождество, но Вас не было в Столице… — Пискунов, мой верный помощник, просто светился от счастья, и как-то огорчать его я совершенно не желал, так что к вычурно отделанному деревянному коробу, скрывающему явно что-то тяжёлое, я отнёсся с показным интересом.
— Дорого́й мой Алкивиад Афанасьевич, что же Вы решили подарить мне? — говорил я, открывая позолоченный замочек ящика, — Бог ты мой, что это?
— Мой труд, которым я занимался более трёх лет, совместно с зятем, адъюнктом Петербургского университета и Степаном Барковым, частным механиком и резчиком. — приосанился глава Патентной палаты, — Мне очень по душе пришлась машина Лейбница[2], что обнаружена была среди диковин, а зять желал облегчить вычисления для дел мостостроительных.
Я стоял разинув рот, смотря на невероятно красиво выглядевший прибор с бронзовыми, латунными и позолоченными деталями.
