Если собрать на праздник сто писателей разом, получится нечто противоположное – праздником это, во всяком случае, не будет. Они с М. обычно ограничивались одним кругом по коридорам: кивок там, по возможности короткий разговор здесь, фотограф, который просит их посмотреть в объектив, головы поближе друг к другу, да, так, улыбочку, вы смотрите слишком серьезно, разве это не праздник? После этого единственного круга они устраивались у лестницы, справа, возле мужского туалета на втором этаже. Там через некоторое время к ним присоединялись и другие. Коллеги М., писатели, объединяло которых главным образом то, что им недолго осталось жить. С творчеством пора закругляться; собрание сочинений, отпечатанное на тонкой бумаге, уже стоит на старте, да и некрологи, в общем-то, уже написаны; кому повезло (или не повезло – это как поглядеть), уже обзавелся биографом, который выстраивал доверительные отношения с будущей вдовой.
Н. всегда облаивал свою подругу. Или высмеивал, прямо в ее присутствии. Подруга Н. тоже была куда моложе самого писателя, но их разница в возрасте была не такой значительной, как у них с М., – от силы двадцать лет. В отличие от большинства писательских жен, она и сама чем-то занималась, хотя Ана никак не могла запомнить, чем именно. Что-то связанное с интернетом, как она думала. Что-то, для чего не нужно никаких умений.
А ведь был еще и С., тоже лет восьмидесяти, который старался носить свою старость со всем возможным озорством, как пару старых стоптанных кроссовок или джинсы с дырами и английскими булавками; он охотно показывался одетым против всяких правил: не в пиджаке, не говоря уж о смокинге, а в футболке с низким клиновидным вырезом, обнажавшим пейзаж из выступающих жил, ранок от бритвы и трех-четырех белоснежных волосков на груди. На середине этого пейзажа, который сверху вниз плавно менял цвет от красного к темно-лиловому, адамово яблоко, казалось, пыталось выйти через кожу наружу, как слишком крупное животное – сурок или кролик, – уже съеденное ненасытным питоном и теперь застрявшее сразу за змеиной головой. За стеклами очков сильно увеличенные зрачки плавали в белках – уже не совсем белых, а скорее серых или желтых, цвета грязной воды. Ане всегда было трудно долго смотреть в эти глаза, в мутных белках которых виднелись несколько выпрыгнувших сосудиков, и все это наводило на мысли о каком-то блюде, подаваемом сырым, о чем-то в раковине, об устрице; о чем-то, что должно быть разом проглочено.
Все как один, старые писатели рассматривали ее, Ану, словно дети, которым на дне рождения подали их любимое лакомство. Н. буквально облизывал губы; ему было все равно, стоит рядом его подруга или нет, – здороваясь, он сначала целовал Ану в обе щеки, чтобы последний, третий поцелуй пришелся куда-нибудь поближе к уголку ее рта, как бы случайно, но случайным это не было. Между тем он что-то делал пальцами чуть выше ее ягодиц, подушечками своих толстых пальцев слегка нажимал на конец молнии платья, на уровне копчика, чтобы потом опустить их еще на полсантиметра.
– Ана, ты выглядишь, как всегда, великолепно, – говорил он.
Потом он делал шаг назад: прежде чем отпустить ее, он давал своей руке скользнуть по ее ягодицам и по бедру вперед, до самого низа живота, и только там отдергивал ее.
– Мы должны как-нибудь сходить выпить чашку кофе. Только ты и я. Когда-нибудь, когда М. будет за границей.
Последние слова он всегда сопровождал сальным подмигиванием, он хотел убедиться в том, что она воспримет это исключительно как комплимент, а не как серьезный аванс, но сразу после этого его взгляд перемещался ниже, на несколько секунд задерживался на ее губах, чтобы потом опуститься еще дальше, до ее груди.
– Нет, в самом деле, если бы у меня не было Лилианы, я бы знал, что делать, – говорил он и на этот раз не подмигивал.
Другие старики были не так нахальны, но смотрели они все. Они смотрели, когда думали, что она этого не видит; устричные глаза С. отдавали предпочтение ее заду, взгляд Д., автора путеводителей, она всегда чувствовала где-то у своего левого уха, словно он больше всего хотел поднести свои собачьи губы, сизые от красного вина, к ее мочке, а потом кончиком языка отковырять сережку и проглотить ее; у иллюстратора Ван Э. глаза были как у крота или какого-то другого животного, привыкшего скорее к темноте, чем к дневному свету; он прищуривал их за очками до узеньких щелочек, наверное думая, что ей не видно, что он смотрит на ее ноги – сначала на бедра, потом все ниже, через икры до самых лодыжек.
