– Тебе тоже не надо идти одному, – говорит она, а потом впервые смотрит на меня.
Последние два года она больше не могла. Не могла больше это выносить. Поэтому она и подержала градусник у лампы. На самом деле это было бессмысленно и ни к чему. Как будто М. посмотрит на градусник! И все-таки это так или иначе становилось
Последние два года ей становилось страшно уже за неделю. Как перед приемом у гинеколога. Ощущение пустоты где-то пониже пупка. Начиналось уже с выбора того, что в этом году нужно надеть. Каждый год новое платье. Обнаженные плечи. Обнаженные руки. И разумеется, самое главное – декольте. Сколько выставить напоказ. По ее наблюдениям, женщины, срок годности которых давно истек, показывали больше. То же самое относилось к слишком толстым женщинам, к курящим женщинам, к рыжеволосым. Лицо, на котором в течение двадцати лет ежедневно оставляли следы две пачки «Голуаз» и две бутылки красного вина. Скважины и кратеры, омертвевшие кусочки кожи – лицо, подобное загрязненной реке, в которой уже много лет назад всплыла брюхом кверху последняя рыба. Но они отвлекали внимание от этого лица низким вырезом декольте. Там кожа тоже была уже немолодой, а зачастую и слишком красной или слишком бурой, но взгляды мужчин все-таки нередко там задерживались. Сначала мужчины смотрели на обнаженную ничейную территорию и только потом – на лицо.
Затем начиналось представление. Писатели и писательницы собирались в зале. Они смотрели друг на друга, они приветствовали друг друга кивком или махали друг другу издали. Прежде всего они обращали внимание на то, кто где сидит. Каждый год это становилось самым острым вопросом. Не для нее и ее мужа. Они, конечно, заранее знали, где будут сидеть. Это было неизменно. Второй ряд, середина. Но большинство писателей не были так уверены в своих местах. Они каждый год могли оказаться на других. Кто сидел наверху, на втором ярусе, в расчет не принимался. То же относилось к сидящим на боковых балконах. Из-под пера писателя Л. в последние годы ничего не выходило. Поэтому он сидел за колонной, где его никто не мог увидеть. Писательница Г. уже три месяца держалась в верхней части списка бестселлеров, благодаря чему получила местечко впереди на первом ярусе. Конечно, были и стреляные воробьи, от которых ни за что не отделаться. Каждый год кто-то умирал. Их освободившиеся места в середине зала занимали другие пожилые мужчины и помятые женщины. В отношении писательских вдов проводилась политика предупредительности. В первые два года траура за ними сохранялись постоянные места. Потом их незаметно ссылали на второй ярус или вообще больше не приглашали.
Большинство издателей устраивали перед этим балом званый обед для своих авторов. Кому повезло, сидели в настоящем ресторане, но в последние годы все большую популярность набирали фуршеты. Издатель ее мужа в прошлом году («невоодушевляющие результаты», «спад», «общая депрессия в отрасли») тоже перешел на фуршет. Ей вспомнилась длинная очередь к блюдам, с которых подрабатывающие студенты накладывали на картонные тарелки тушеное мясо и пюре. Здесь блюда были серебряные, но в голову ей приходили мысли о каком-нибудь пункте раздачи бесплатного питания. О полевых кухнях где-то в зоне природной катастрофы.
В начале следовало несколько речей. Как будто всем только этого и не хватало. Произносили их одетые в костюмы седые мужчины, которые заранее заявляли, что «будут кратки». Уже лет десять все мероприятие спонсировали Нидерландские железные дороги, и, пока на сцене разглагольствовал их представитель, она всегда спрашивала себя, ей ли единственной приходили на ум опаздывающие поезда, застрявшие стрелки и высаженные пассажиры. Потом обычно выступал какой-нибудь второсортный артист кабаре, или «автор-исполнитель песен», карьера которого уже оказалась на запасном пути, или – что, может быть, еще хуже – писатель, полагавший, что он остроумнее своих коллег, а затем начиналось наматывание кругов, бесконечное странствие по коридорам театра.
С градусником в руке она вернулась в комнату дочки. Катерина весь день была вялой, жаловалась на головную боль и тошноту, но аппетита не потеряла: после двух поджаренных белых гренков попросила третий.
– Сначала допей молоко, – сказала Ана. – Если и тогда не наешься, дам еще один.
Вот тогда-то она впервые подумала об этом: вечер дома, вместе с «больной» дочкой, под пледом на диване в гостиной, диск с мультфильмом, который они с Катериной уже сто раз смотрели. Все лучше коридоров театра, предсказуемых разговоров, издателей, журналистов, «забавных» украшений на стенах и потолках – вплоть до туалетов. И не в последнюю очередь – лучше писателей…
