— И я не знал, — тоже шёпотом ответил Висмут, как можно тише открывая дверь, и замер на пороге, едва она приоткрылась.
Сурьма выглянула из-за его плеча и тоже застыла.
На полу, спиной к ним, сидел вчерашний воришка с крысой на плече и играл на гармонике.
На кровати восседал Празеодим с закрытыми глазами, дирижируя вдохновенно и невпопад.
Мелодия закончилась, Празеодим открыл глаза и, заметив гостей, состроил недовольную мину:
— Вход строго по билетам, ясно вам, бездельники? Ходят тут, сквозняк устроили… Играй, мальчик, играй! Здесь, помимо твоей крысы, только один истинный ценитель прекрасного!
[1] Цитата из «Рождественской песни в прозе» Ч. Диккенса.
Мальчик и крыс сидели на кухне, одинаково сгорбившись, — один на табурете, другой на хозяйском плече — и с одинаковой жадностью вгрызались в подаренный Висмутом вчерашний крендель в маковой обсыпке, один на двоих. Оба ели сосредоточенно и быстро, крепко держа хлеб обеими руками, словно его вот-вот отберут.
— Что ж ты ещё банку консервов не взял, раз такой голодный? — негромко спросил Висмут.
Он стоял у кухонной двери, сложив на груди руки и прислонившись плечом к косяку, наблюдая за гостями.
Крыса выглядела упитанной. Мальчишка был совсем оборвыш. Он на миг оторвался от своего кренделя, утёр рукавом рот, быстро глянув на Висмута, и сразу же отвёл глаза. Взгляд был виноватый. На самом деле виноватый — не прикидывался.
— Невкусно ворованное? — догадался Висмут.
Паренёк сокрушённо вздохнул: бабка бы таких делов не одобрила — не так она его воспитала! А бабку он очень любил и жалел огорчать. Тем более ей оттуда — сверху — всё как на тарелочке видать!
— Да я б батрачил, — хрипло сказал он, проглотив кусок булки, — только у фабричных жизни — не больше четырёх годов. Кровью кашляют, слепнут… И — тогось. Всё от пыли этой ихней, фабричной. Ядовитая — страсть! — помолчал, ещё раз вздохнул. — А мне за батин должок двенадцать годков работы определили! Я и года не пробыл, а уже тутова — как золы насыпали, — мальчишка дотронулся до тощей груди, — и скрежещет всё чегой-то. Вот я и утёк кошели щипать, чтоб поскорее должок-то… Вы уж извиняйте меня, господин, что я вас…
Рут посмотрел на Висмута большими круглыми глазами. Не детскими, как тому вчера показалось. Стариковскими.
— Отец твой как умер? Болел?
Паренёк мотнул головой:
— В пете́льку сунулся. Из-за должка. Увяз совсем. Думал, поди, меня в приют возьмут — хоть жить не впроголодь да под крышей. Но город должниковых сирот не кормит, пока должок не покрыт. Вот я и остался сам по себе.
Висмут вздохнул. И куда теперь этого мальчишку? Пусть без долга полегче ему будет, но всё равно его ждёт улица. Метанальские банки рассылают списки сбежавших должников по конторам ближайших городов, и, сунься он в приют или попадись жандармам, его тут же вернут назад.
— Господин, — Рут просиял, будто в голову ему пришло по меньшей мере научное открытие, — а возьмите меня к себе человеком! Я много чего знаю: одежду чистить, полы драить, — затараторил он. — За дяденькой ходить могу! Я за бабкой своей ходил (гроб ей колыбелькой, земличка перинкой!), так что и покормить умею, и сказочку сказать, и пелёнку, коль нужда станет, подменить! Вы не смотрите, что я худой! Жила во мне железная, сдюжу! А дяденька-то ваш совсем чудной — кажись, без присмотра-то нельзя его. Возьмите меня за так, без жалованья, только чтоб за покушать нам с господином Цезием! Мы не прожоры, убыли с нас вам не будет! А спать в калидоре буду, на полу, я привычный!
Висмут вновь вздохнул, глядя в затеплившиеся надеждой глаза мальчишки.
Сурьма отскочила от двери, едва не получив ею по лбу. Висмут отправил её в будку машиниста, не позволив остаться на разговор с мальчишкой, но ей было слишком любопытно, и она подслушивала, нервно покусывая костяшку согнутого пальца, чтобы не расплакаться — историю Рута она переживала, как свою.
— Ой, — растерялась Сурьма, — а я… м-м-м… водички попить!
Ничего не ответив, Висмут пошёл в локомотив, и она тут же последовала за ним.
— Ну? — нетерпеливо спросила она.
— Что — «ну»?
— Что ты решил? С мальчиком. Возьмёшь его на работу?
— А ты разве не слышала? — он оглянулся через плечо, взбираясь по лестнице в будку машиниста.
— Ты слишком тихо ему ответил! — возмутилась Сурьма, карабкаясь следом.
— Ах, вот как! Ну простите, пожалуйста, что не расслышали те, кому велено было не слушать.
— Не уходи от вопроса, Висмут! — Сурьма почти налетела на него, когда напарник, развернувшись к ней лицом, остановился посреди будки машиниста, и теперь, стоя практически вплотную, глядела на него снизу вверх настолько требовательно, что ещё чуть-чуть — и начнёт искрить!
— Тебе надо было идти в дознаватели, а не в пробуждающие! — усмехнулся Висмут.
— Ну не томи-и-и! — взмахнула руками Сурьма и топнула бы ногой, но не позволило расстояние между нею и Висмутом.
— Он посидит с Празеодимом…
— Превосходно!
—
— Что значит «пока»?!
— Ты можешь не перебивать?
— Нет! Да. Извини. Продолжай! Ты просто слишком медленно говоришь, Висмут!
